Вадим Юрьевич Панов 
Красные камни Белого

Герметикон – 2

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=653725
«Красные камни Белого»: Эксмо; Москва; 2011
ISBN 978-5-699-50090-1
Аннотация

Нет покоя в мирах Герметикона! Хотя, казалось бы, жизнь давно налажена. Процветает межзвездная торговля, население растет, а о кошмаре Белого Мора напоминают лишь изуродованные лица спорки. Планеты Ожерелья богатеют, мелкие заварушки на окраинах лишь рассеивают скуку обывателей, астрологические рейдеры открывают все новые и новые миры, но…
Но остается Пустота, великое Ничто, заполняющее пространство между планетами Герметикона. Загадочная Пустота, порождающая чудовищные Знаки, встречи с которыми страшатся и астрологи, и цепари. Однако только Знаками сюрпризы Пустоты не исчерпываются. В великом Ничто даже самый обычный перелет может завершиться совсем не так, как запланировано, и тогда группа неудачливых путешественников оказывается в очень неприятной ситуации…
(Согласно желанию правообладателя, электронная книга распространяется без внутренних иллюстраций.)

Вадим Панов
Красные камни Белого

Пролог
в котором у охотников урчит в желудке 

Пусто, пусто, пусто…
Повсюду пусто: вокруг, внутри… От одиночества не спасают даже бегущие рядом родичи. Их ровное дыхание дарило чувство защищенности, однако охотник не мог побороть охватившую его неуверенность. И не только он. Все охотники пребывали в растерянности, вся стая. Они нервничали, поскольку не понимали, что происходит: камни, скалы, поросшие лесом склоны, трава – все вокруг знакомо и незнакомо одновременно. Горы и деревья – знакомы, запахи – нет. Охотники знали, что такое горы, знали, что такое деревья, они должны были успокоиться, вырвавшись из того страшного места, где побывали несколько часов назад, но продолжали тревожиться, мешали чужие запахи, совсем не такие, как в других горах и деревьях. Чужие и странные. Трава другая, деревья другие, добыча… Добычи нет. Настоящей добычи, большой и питательной, – нет. Мелкая прячется под камнями, шмыгает в норки, торопясь укрыться от страшных чужаков, но переполох напрасен: мелкие – не добыча. Охотники чуяли ужас трясущихся в норках зверьков, но пробегали мимо. Были голодны, но пробегали мимо, потому что это – не добыча. Двумя-тремя мелкими шестерым охотникам не наесться, нужно искать что-то большее. Нужно изучать незнакомые ароматы, стараясь найти в них запах добычи. Запах сочного мяса. А главное – запах страха, который издает добыча, чувствуя приближение охотника.
Но добычи нет.
Пусто.
И внутри тоже пусто, потому что исчез Лидер.
Шесть охотников давно вышли из щенячьего возраста. Все они были взрослыми, сильными самцами, и каждый мог позаботиться о себе. Так было заложено в их природе – заботиться о себе самостоятельно. Шесть охотников были одиночками по сути, но их долго учили жить в стае, и они привыкли полагаться на Лидера. Они признали его вожаком, доверяли и с удовольствием подчинялись. Они любили Лидера, и теперь, оставшись одни, чувствовали себя неуютно. Срывались по пустякам, огрызались друг на друга и подсознательно искали не столько добычу, сколько его – Лидера. Они надеялись, что он сумел вырваться из того страшного места, где они оказались несколько часов назад.
Но добычи не было.
И Лидера – тоже.
И знакомо-незнакомая местность вызывала у охотников понятное отвращение.
Деревья, скалы, чужие запахи… Мы одни.
Все не так!
Через пару часов бега они остановились. Река все время была рядом, бурлила меж камней, казалось бы – задержись, попей и догоняй остальных, – но охотники привыкли жить в стае, а потому бежали до тех пор, пока один из них не подал сигнал, что пора отдохнуть. Пора, значит, пора. Кто-то улегся на камни, невозмутимо разглядывая остальных, кто-то принялся лакать воду, а один и вовсе вошел в холодный поток, стараясь отыскать водяную добычу. Напрасно. Пусто…
Нет!
Вошедший в воду охотник вдруг поднял голову и выдал короткий, похожий на кашель, лай:
– Кха!
Стая насторожилась.
Охотники легко обходились без звуков, но считали, что те прибавляют общению выразительности, и лающий кашель показывал, что дело важное.
– Кхе-ер!
«Добыча?»
Очень похоже.
«Водяная добыча?»
Нет, в реках добыча мелкая и глупая, совсем как в норах, и ради нее родич не стал бы подавать голос. Что-то другое…
Охотники вошли в воду и принялись принюхиваться, стараясь уловить едва заметные следы большой и питательной добычи.
– Кхе-ер! – вновь подал голос первый. Он был уверен, что не ошибся, но отвечать ему не спешили.
– Кхе-ер!!
– Кха!
Один из охотников повернулся к родичу и дружески ощерился:
«Не мешай – разбираемся!»
– Кхе-ер?!
«Добыча!»
Все правильно – она.
Сделав вывод, охотники выбрались из воды, отряхнулись и уселись на камнях, образовав почти правильный круг. Им нужно было подумать.
Родич не ошибся – в верховьях реки действительно водилась питательная добыча со знакомым запахом. Не самая вкусная, зато легкая. Охотникам не терпелось познакомиться с ней, однако идти придется далеко, и они точно потеряют Лидера.
– Кха! – кашлянул нетерпеливый.
«Его больше нет».
Лидер слабее охотников и вряд ли вырвался из того страшного места.
– Кха!
«Надо идти!»
Охотники покачали лобастыми головами, но спорить не стали: чтобы жить, нужна добыча. А Лидер и в самом деле потерялся. Остался в страшном месте, из которого они вырвались несколько часов назад, и, возможно, его больше нет. А если он есть – охотники не могли не надеяться на счастливый исход, – он обязательно их отыщет.
– Кха!
И стая направилась вверх по реке.

Глава 1,
в которой счастливчикам становится страшно, Алокаридас поднимает тревогу, а Осчик ловит Знак Пустоты 

ГРОЗНЫЙ 
Это Пустота? 
Это и есть та самая Пустота? 
Великое Ничто без воздуха и света? Без жизни и без надежды? Манящая. Таинственная. Пугающая одним лишь именем… 
Так вот какая ты, Пустота! 
Здравствуй. 
Здравствуй, Пустота, которая таит в себе все. Здравствуй, загадка. Здравствуй, то, чего нет, и то, что будет всегда. Последнее мое пристанище, последний мой сферопорт. Здравствуй, моя смерть. 
Здравствуй. 
Почему все тебя боятся? Почему холодеют, попадая в твои объятия? Почему боялся я? Раньше боялся… И почему не испытываю страха сейчас? Я стал сильным или смирился? Понял смысл неотвратимости или признал поражение? 
Я еще – я? 
Или Знаки твои уже сделали меня другим? 
Или вопросы мои звучат не здесь, а там? После того, что было раньше. После того, что называлось жизнью. Где я, Пустота? Еще здесь или уже там? Или на границе? На едва различимой ниточке, натянутой между «тогда» и «потом». На ниточке, с трудом выдерживающей тяжесть моей души? Сколько вечных секунд длится наш разговор? И для чего он нужен? Ужели вопросы мои и есть мой страх? Я сказал, что не боюсь, а ты смолчала. А я только сейчас понял, что никогда раньше не задавал столько вопросов подряд. Ты видишь меня насквозь, а я тебя не понимаю, но ты все равно не Бог. 
Ты просто есть. И у тебя есть тайны. 
И тайны делают тебя страшной, а вовсе не то, что ты убиваешь. Потому что страх смерти покинул меня давно, а обычный страх – еще раньше. Но нет в тебе ничего обыкновенного, и страхи мои вернулись. И я смотрю на тебя, Пустота, и говорю: 
Здравствуй… 

Пустота?!
Движение и крик произошли вдруг. Одновременно. Еще до того, как пришел страх и доказал: ты жив. Крик стал взрывом души, а движение – попыткой ударить.
Он кричал и защищался. Он не знал, где находится, не знал, жив ли, но был готов к бою. Потому что не умел сдаваться. Даже сейчас, с трудом поднимая руки, не научился. Не захотел учиться.
Движение и крик…
А в следующий миг он понял, что задыхается. Он был в Пустоте и запретил себе дышать. Он боролся даже там, в Ничто, не имея никакой надежды, но силы не беспредельны, и сейчас он потерпит поражение. Он почувствовал ярость и злость, он попытался продержаться еще секунду, еще половину секунды, еще четверть, но… Но паникующие инстинкты ответили: «нет». И парализовали волю.
Тело хотело дышать. Тело требовало кислорода, жаждало его, хотело жить, и…
И он глубоко вздохнул, не желая того. Понимая, что глоток Пустоты станет последним. Вздохнул, так и не смирившись. Но прощаясь.
Он глубоко вздохнул, и его легкие наполнились чистым, свежим воздухом.
«Где же Пустота?»
Нет, не сразу. Не сразу и не так. Эта мысль пришла потом, потому что сначала он был слишком занят. Он дышал.
Он сделал четыре глубоких вдоха, успокоил перепуганное тело и только после этого осознал, что видит.
«Где же Пустота?»
Ветки.
Нет, не ветки – куст.
Нет. Дерево. Точнее – пышный куст, усеянный бесчисленными белыми цветочками, и несколько деревьев.
А еще – камень.
Очень большой камень, который следовало бы назвать скалой. А рядом с ним – камни поменьше. А сразу за ним – совсем огромные, уходящие вверх…
За тем камнем, который следовало бы назвать скалой, высились настоящие скалы, которые нельзя было назвать никак иначе.
И следующая мысль звучала так:
«Где я?»
Скалы и деревья. Горы. Залитые свежим воздухом, а значит – жизнью. Здесь можно дышать и нет Пустоты. Здесь все настоящее. И он настоящий. И он жив.
Наверное, потому, что не сдался.
«Где я?»
Он рывком поднялся на ноги и вскрикнул. Не смог сдержаться, потому что не ожидал столь сильной боли. Потому что иглы вдруг пронзили его ноги, а кузнечный молот врезался в грудь. Потому что в животе поселилась ледяная глыба, а в голову насыпали раскаленных углей. Потому что никто не смог бы подготовиться к такой атаке.
– Ядреная пришпа!
Но на ногах удержался. Не упал, не стал кататься по земле, хотя очень хотелось. Не кричал больше и даже не ругался. Терпел, шумно дыша, и лишь через минуту, показавшуюся часом, когда боль отступила столь же внезапно, как навалилась, он слизнул с губ кровь и усмехнулся:
– Ну и где, спорки ее сожри, Пустота?
Огляделся внимательнее и увидел. Не Пустоту – спорки.

КУГА 
Ужас. 
К нему невозможно подготовиться, невозможно стиснуть зубы и сказать себе: «Прорвусь!», потому что в самом этом слове заложено: 
Ужас. 
Коротко и ясно. Емко. Окончательно. 
Страх, с которым ты способен бороться, остался в прошлом. Каким бы он ни был: липким, холодным или изнуряющим, он уже сыграл свою роль: он подготовил тебя к последнему своему проявлению, к царю своему. 
К ужасу. 
Что наваливается всем весом, стискивает душу холодными лапами и кутает в плотную вату непонимания. Отключается разум, чувства пляшут кадриль, и ты покидаешь мир, пропадая в колодце безнадежности. Если повезет – выведут инстинкты, ведь желание жить пропитывает каждую клеточку, но… Но на самом деле должно повезти дважды: чтобы инстинкты не подкачали и чтобы существовал путь к спасению. Хоть какой-нибудь путь, хоть тропинка, хоть натянутый над пропастью канат… Должна быть надежда, в которую вцепятся инстинкты, должен быть слабенький лучик в угольной тьме отчаяния, должен быть… 
Но только не в Пустоте. 
Не в этом злобном Ничто. 
Не там, где пропадает все, включая души. 
В Пустоте есть только ужас… 

– Нет!
– Все хорошо…
– Я не хочу умирать!
– И не надо…
Она смотрела широко распахнутыми глазами, но ничего не видела. Пронзительно кричала, но не слышала себя. Царапала ногтями шею, но не испытывала боли. Не понимала, что дышит, и жаждала свежего воздуха. Затуманенный разум шептал: «Ты умираешь!» – и она верила.
– Помогите!
Ужас не отпускал.
– Помогите!!
Из невидящих глаз текли слезы, а лицо стремительно синело.
– Помогите!!!
Он знал, что так иногда бывает после Пустоты: человеку кажется, что он еще в ней. Что Знак ее или дыхание не отпускают, тянут назад, в Ничто, не позволяют освободиться и в конце концов убивают. И еще он знал, что девушка может остаться в своем кошмаре навсегда. Не увидеть спасительного огонька, не понять, что все обошлось, и умереть. Задохнуться прямо здесь, на берегу горной реки, потому что спятившие инстинкты скажут: «Тебе конец!»
И она поверит.
Он знал, а потому ударил. Влепил кричащей девчонке пощечину, за которой тут же последовала еще одна.
– Все в порядке! Ты слышишь? Все в порядке!
– Я не хочу умирать!!
Он тряс ее за плечи и кричал:
– В порядке! – И снова кричал: – В порядке! Ты здесь!
Не знал, что сказать еще, как достучаться до сознания перепуганной девушки.
– Помогите!
Еще один удар. Жесткий, в кровь разбивший губы.
– Очнись!
С цепарями, тружениками звездных дорог, такие фокусы проходят, цепари приучены реагировать на боль, сразу понимают: раз больно, значит, жив. Иные даже отмахиваться начинают, показывая, что вернулись. А вот девчонка…
– Я могу дышать.
«Ну, наконец-то».
– Я могу дышать!
Она не поняла, что сказала. Фраза прозвучала осмысленно, спокойно, но это была не ее фраза. Это был короткий всплеск, мгновенное просветление, после которого девушка задышала. Торопливо и жадно, захлебываясь в холодном воздухе и недоверчиво впитывая понимание того, что жива.
– Я не падаю.
А вот это уже она – настоящая, опомнившаяся. Делает выводы. Осознает себя и возвращается в мир.
– Да, – подтвердил он, – не падаешь.
И глубоко вздохнул, довольный тем, что спас незнакомку. А может, и не спас, может, она справилась сама, но главное – справилась. И на душе стало тепло.
– Ты не падаешь. И ты можешь дышать. Все в порядке.
Перед глазами повисла серая пелена, а потому она их закрыла. И замерла, не решаясь вновь поднять веки. Прижалась к человеку, которого не знала, и замерла притаившимся зверьком. Потому что человек был теплым, сердце его билось ровно, бесстрашно, а крепкие объятия казались надежным укрытием от безоглядного ужаса. И еще у человека был очень спокойный голос.
Рядом с этим человеком ей было хорошо, и она боялась покидать с таким трудом обретенное убежище. Боялась, что, если откроет глаза, уверенный человек исчезнет, а на нее вновь навалится Пустота. Сжалась в комочек и боялась, а он не мешал. Сидел рядом, прижимал девушку к себе и ждал, когда она поймет, что…
Ужаса больше нет.
– Все будет хорошо, – прошептал спокойный человек. – Ты жива, а это главное. Ты жива. Все позади.
Ужаса больше нет. Не чувствуется. Не ощущается. То ли сам ушел, то ли испугался спокойного незнакомца.
«Скорее второе, потому что одна я с таким кошмаром не совладала бы… Он мне помог, а значит, он мой друг… Нужно открыть глаза…»
И она сумела. Прижалась к спокойному еще теснее, вцепилась тоненькими пальцами в его руку, пискнула, то ли от страха, то ли желая подбодрить себя, и открыла глаза. И увидела лысого мужчину. Внимательного и спокойного. Поняла, что крепкие его руки – не сон, и улыбнулась. А потом спросила:
– Все кончилось?
– Да, – подтвердил мужчина. – Хотя я не знаю, что начиналось.

РЫЖИЙ 
«Где стена? Где, хня спорочья, эта мулева стена?!» 
Только что была здесь, надежно защищала каюту от Пустоты, и вот ее нет! Нет, чтоб тебя разорвало! 
«Где стена?! Где?!!!» 
Он хорошо знает, что такое паника. Каждый ее гребаный признак знаком ему досконально. Он хорошо умеет вызывать ее у толпы. И у одного человека – тоже. Его этому учили, и он любит этим заниматься – нагонять страх и вызывать панику. А себя он умеет держать в руках, умеет не поддаваться, умеет оставаться спокойным в самых опасных ситуациях… Его психика сделала бы честь бетонному столбу, но сейчас ему плевать на умения и знания. 
«Где стена?!» 
Исчезновение которой сорвало внутренний клапан. Или сожгло. Выдернуло, одним словом, заставив позабыть и знания, и умения. Нет, не позабыть – плюнуть на них. Потому что, раз стена исчезла, все его знания и умения становятся бесполезными. Потому что, раз стены нет, перед ним расстилается Пустота, и если паниковать, то прямо сейчас, в наиболее подходящий для этого момент. 
«Где стена?!!» 
И он проваливается в Пустоту. И в спасительную панику, не позволяющую сойти с ума. Он бросает вожжи своего разума, делает шаг и улыбается. Он летит, но облаков нет. Вокруг лишь размазанное серое, перекошенные рты других и Пустота. 
Он улыбается. 
Вокруг него лишь Пустота… 

– Мать твою, спорки!
Его рвет Пустотой. Выворачивает наизнанку, заставляя извергать слизь и, кажется, кровь. Но он не думает о том, что покидает его тело. Его рвет, а он ругается и смеется, потому что, раз его рвет, значит, он жив. Он почти счастлив. Он вывернулся. Он прошел сквозь исчезнувшую стену, преодолел серую мразь поганого Ничто и снова победил.
Он жив.
Его рвет.
Но он жив.
Жив.
А когда заканчивается смешанная с кровью слизь и перестает крутить внутренности, он поднимается на ноги, но сразу опускается на правое колено. Трясет головой, пытаясь выдавить противный, режущий душу писк – последний, как он надеется, привет Пустоты, и на мгновение теряет ориентацию. Всего на мгновение. Потому что боль, вонь, кровь и слизь не мешают ему впасть в безумную радость.
– Я, хня спорочья, победил! – Он сжимает кулаки. – Слышишь меня, хня мулевая? Я поимел тебя, тварь! И еще поимею! Еще сто раз поимею!
Он жив.
И заставляет себя встать с колена. Это больно, очень больно, потому что в ноги впиваются огненные спицы. Беспощадные спицы пронзают не только ноги – все тело и втыкаются в позвоночник, заставляя кричать и ругаться. Безумная радость мгновенно сменяется лютой злобой. Он едва не теряет сознание, но продолжает стоять. И продолжает ругаться. Черпает силу в ненависти, в страшных, омерзительных богохульствах, в грязи, во всем, что стыдливо прячут в потаенных уголках души, и… и побеждает.
Он жив.
Он больше не на коленях.
Он погасил огненные спицы.
Он победил боль. И злобная ругань превращается в смех.
Он смеется. Громко. Взахлеб. Шатаясь, стоит он в зловонной луже собственной рвоты и смеется, потому что счастлив.
Ему хорошо.

СВЕЧКА 
– А-а! 
Громкий, полный вожделения стон не способен передать ее ощущения, лишь обозначает грандиозность вершины упоительного наслаждения, на которую она только что поднялась. Громкий стон показывает, насколько ей хорошо. Но показывает плохо, неотчетливо, потому что блаженство нельзя описать ни стоном, ни словами. Оно читается в движениях, в приоткрытых губах и капельках пота. Но читается плохо, потому что основное – внутри. Потому что ожидаемый всплеск превратился в ошеломляющий ураган. Потому что ее накрыло волной невероятного удовольствия, и все остальное стало неважно. 
– А-а!! 
Ей кажется, что она летит. Парит, потеряв опору и вес. Все вокруг смазано, все вокруг серое, но только потому, что наслаждение делает мир тусклым. Потому что она с головой окунулась в омут, наполненный туманящим эликсиром чистой страсти. Она захлебывается в нем, задыхается, но муки лишь обостряют ощущения, делают их жестче, поднимают выше самой высокой вершины. 
– А-а!!! 
Она не хочет возвращаться в наполненный размытой серостью мир. Ей плевать на происходящее вокруг. Она не хочет покидать вершину. Она на самом краю, и она в восторге. 

– А-а…
– Она ранена?
– Ее трясет!
– Истерика?
– Нет… совсем нет.
– Чем она занималась в Пустоте?
– Или с Пустотой?
– А-а…
– Отличный Знак… Лучший из всех, что я видел.
– А-а…
Грубые руки срывают ее с вершины блаженства, тянут вниз, в обычный, зараженный серой повседневностью мир. Из чарующей сказки – в судорожную Пустоту реальности.
– Нет!
– Открой глаза!
«Добровольно? Да ни за что!»
– Тащи ее к реке!
Она напрягает последние силы, пытается отбиться, отмахнуться от безжалостных рук, пытается зацепиться за сладкую вершину, но… Но в следующий миг ее накрывает холодная волна. Мокрая и очень холодная волна.
«Что случилось? Вода…»
Она открывает глаза и видит воду. Она вдыхает, и чувствует воду.
«Я тону!»
Нет больше упоительного блаженства. Нет больше счастья. Нет.
Нет…
И она начинает рыдать.

ТЫКВА 
Там смерть! 
Не вероятность ее, а она сама. Оплачена моим билетом на этот гребаный цеппель! Смерть в Пустоте… 
Да какая разница где? Смерть! 
Там закончится все. Даже то, что еще не начиналось. 
Там будут списаны все долги и закрыты все обязательства. 
Там не останется ничего. 
Только смерть. 
Моя смерть, потому что я уйду, а мир останется. Не заметит, что я ушел. И Пустота… Она убьет меня и останется. И всех остальных, что кричат вокруг, она убьет тоже. Безразличная. Пустая. Пустая Пустота. Мы все уйдем, а она останется. Наша убийца. 
Смерть… 
Почему они кричат? Неужели непонятно, что там смерть, а значит, бесполезно кричать и плакать. И бояться. И ругаться. И надеяться на что-то, потому что цеппели в Пустоте не ломаются – цеппели в Пустоте гибнут. Нет ни единого шанса. 
Зеро. 
И неважно, кем ты был, важно только то, что ты поставил не на тот цеппель. Купил билет в Пустоту и прибыл по назначению. И еще важно, что ставок больше нет и отыграться не удастся. Казино опять выигрывает… 
Зеро. 
Ставок больше нет. 
Смерть. 
Так для чего кричать? Я ведь знал, что однажды проиграюсь в пух и перья. И неважно, чем со мной расплатятся: ножом под ребра или Пустотой? Я знал, что пьеса будет сыграна, а потому, пока не закончился воздух, я поднимаю последний бокал вина. Я допиваю его и швыряю в стену. А потом иду к ней, к Пустоте. 
Я знаю, что бежать бессмысленно… 

– Как он?
– Он молодец, ядреная пришпа! Не кричит и не воет. Спросила женщина, похвалил мужчина. Кто они? Да какая разница? Может, живые. А может – мертвые. Пустота – она забавная, цепари в кабаках такого про нее рассказывают, что глаза на лоб лезут. Правду от вымысла отличить сложно, а потому понять, что за спасители держат за плечи, нет никакой возможности. Мертвые? Живые? Или просто: такие, как я? Да, наверное: такие, как я. В этом есть смысл. Они кричали, а я пил вино и улыбался. Они пытались спастись, а я сам шагнул в Пустоту. Но они все равно не убежали, они все равно здесь, рядом со мной, в Пустоте…
– Парень, я вижу, ты в норме. Открой глаза и скажи что-нибудь.
«А что говорить?»
– Кха… – Он попытался пошутить, но не получилось, сначала пришлось покашлять. – Кха!
– Ты уверен, что он в норме?
– Смотрит осмысленно.
– С чего ты взял?
– Он уставился на твое декольте.
– Я в норме.
– Вот видишь.
– Кха!
Прямо перед ним красивая девушка с синими волосами, ее строгое платье в беспорядке, расстегнуто чуть больше, чем позволено приличиями. Рядом с ней – лысый мужчина в цепарской куртке. А за их спинами – дерево.
«Не такая уж ты и пустая, Пустота…»
– Где-нибудь болит?
«Какой у нее красивый голос…»
– Кха… Везде.
– Значит, с ним действительно все в порядке. – Лысый мужчина встает на ноги и озирается: – А кто сейчас кричал?

ПРИВЕРЕДА 
– Помогите! 
Крик превращается в хрип. За одну секунду. За одну-единственную секунду! Нереально быстро и нереально страшно. Крик говорит, что все кончено. 
Чужой крик. 
Но это ничего не значит, потому что я тоже кричу. 
– Помогите! 
Я в трех шагах позади того, чей крик стал хрипом, в трех шагах от края жизни. В трех шагах от последней черты. И все вокруг кричат и стоят, потому что за их спинами стена и дальше бежать некуда. Я тоже кричу и тоже не двигаюсь, потому что стена и за моей спиной. Потому что я одна из всех. Потому что я кричу и плачу, но надеюсь, что три последних шага не будут сделаны. Мы все надеемся, потому что за нашими спинами стена, и бежать дальше некуда. Мы замерли. Мы держим друг друга, но Пустота сосет воздух и проклятая черта приближается даже тогда, когда мы стоим на месте. 
И мы кричим: 
– Помогите! 
А люди из первого ряда падают. Они глотнули Пустоты. Через них прошла черта. 
«Помогите! Пожалуйста!» 
Я прижимаюсь к стене. Я не хочу в Пустоту. Я верю, что мое время еще не пришло, но стена впереди, стена из людей, становится все тоньше. И мое время придет совсем скоро. 
И я кричу: 
– Помогите! 
Но ответа нет. И помощи нет. И та стена, что за спиной, не становится тоньше, хотя некоторые пытаются с ней совладать. Они бьют ее и царапают ногтями. Они кричат: 
– Помогите! 
Но стена прочна, а черта приближается. 
И мой крик превращается в хрип. А значит, я в Пустоте. 
А значит, я мертва… 

– Помогите!
– Да заткнись ты!
– Раз орет, значит, жива.
– У меня голова болит от ее воплей.
– Только голова? Тебе повезло.
– Ты тоже заткнись.
– Помогите!
Где Пустота? Где смерть? Это смерть? Но откуда голоса? Почему эти голоса не взывают о помощи? Или это похоронная процессия? Или мы выстроились в Пустоте и медленно движемся… Куда можно идти в Пустоте? В другую Пустоту? Откуда голоса? Откуда чужие руки?
– Отстаньте! Оставьте меня!
– Ты ее лапаешь или пытаешься помочь?
– И то и другое.
– Оставьте меня!
Пощечина.
– Ядреная пришпа! Девчонка мне уже нравится!
– Не смей меня трогать!
Она резко поднимается и яростно смотрит на сидящего рядом мужчину. На рыжего мужчину в дорожном костюме. Тот хмыкает:
– Я должен был привести тебя в чувство.
И отодвигается.
Пауза. Пришедшая в себя девушка медленно оглядывается, по очереди фокусируя взгляд на синеволосой спорки, лысом мужчине, еще одном мужчине, тоже спорки, и полуголой девице с короткими светлыми волосами. Оглядывается, после чего спрашивает:
– Мы умерли?
И слышит:
– Возможно.
И кивает с таким видом, словно удовлетворена этим, не особенно радостным ответом.
– Я помню, что черта приближалась, и я должна была умереть.
– А вместо этого мы оказались здесь, – усмехнулся лысый. – Добро пожаловать в неизвестность.

ОФИЦЕР 
«Мог ли я хоть что-то изменить?» 
История не знает сослагательного наклонения. История уже стала прошлым. Все, что должно было случиться, – случилось, и поменять ничего нельзя. Нет такого правила в наших благословенных мирах. Отсутствует, признанное вредным, но человек иррационален, а потому всегда будет думать о том… 
«Мог ли я хоть что-то изменить? Мог ли я помочь себе? Мог ли я помочь тем, кого привел к смерти? Мог ли…» 
«Нет». 
«Нет, нет, нет, нет и нет, потому что не смог бы никто. Потому что, окажись за штурвалом сам Оскар дер Шет, это ничего не изменило бы. Потому что даже легендарный капитан беспомощен в Пустоте так же, как его пассажиры». 
И может лишь наблюдать за катастрофой. 
А потом, после того, как катастрофа произошла и цеппель уже не спасти, он парит в Пустоте, ждет скорой смерти и грустно думает: 
«Мог ли я хоть что-то изменить?» 

– Да! Да, я мог! Я должен был! ДА!!
– Кто кричал?
– Около скалы!
– Я знаю как!!!
Он рвет штурвал вправо, а левой рукой опускает рули высоты. Он требует от цеппеля невероятного, невозможного виража, но ведь они в Пустоте, в которой все законы физики окрашены в безумие. Цеппель здесь непослушен, на обычные команды не реагирует, так может, он совершит невозможное? Почему бы ему не совершить невозможное? Ведь мы в Пустоте! Ну, давай, чокнутая дрянь, покажи, что я тебя разгадал!
«Я должен! Я смогу! Я обязан!!»
Он рвет штурвал.
И понимает, что все напрасно. Цеппель все равно не слушается, все равно летит вперед так, словно стремится погибнуть. Стремится убить всех, кто ему доверился.
Цеппель – предатель.
– Я все равно смогу…
– Разожмите ему зубы! Он должен дышать!
– Перенесите его!
– Посмотрите на его ноги!
Пауза. Дрожащий голос:
– Добрые Праведники, что же здесь происходит?
Громкий крик:
– Мне страшно!
Следом спокойное:
– Уведите женщин!
Он понимает услышанное – это крики катастрофы. Пассажиры в шоке, но отвлекаться на них не следует, ведь он еще может их спасти. Он должен их спасти, а потому остается в Пустоте и продолжает крутить штурвал.
А они смотрят на его ноги, которые стали частью камня. Вся нижняя часть одетого в офицерскую форму человека находится в камне, в скале. Не придавлена, а растет из нее. Ног у мужчины нет, они ушли в камень.
И спасения нет, потому что цеппель – предатель.
– Я не смог… – Офицер открывает глаза и смотрит на пассажиров. – Я не смог предотвратить катастрофу.
А они смотрят на него, на его ноги, которых нет, и молчат. Они не могут подобрать слова.
– Простите, – шепчет офицер.
И слышит ответ:
– Ты сделал все, что должен, капитан. Никто не справился бы лучше тебя.
– Простите…
Он чувствует, что кто-то крепко жмет ему руку. Он понимает, что его пытаются приободрить. Он догадывается, что прощен, и от этого становится теплее.
– Я старался…
– Мы благодарны тебе.
– Простите.
Он закрывает глаза и умирает. Прекращает дышать. Прекращает жить. Остается в своей Пустоте и, возможно, вновь пытается заложить невероятный вираж. Он такой. Он будет бороться до конца, будет бороться даже после наступления конца. Будет, потому что не может иначе. Потому что хочет все исправить.
Он умирает.
А они стоят и молча на него смотрят.
Они стоят, и им страшно.
Им всем очень страшно.

* * *

Амая приходила в Красный Дом не спеша. Даже сейчас, летом, когда звезда поднималась рано и почти сразу забиралась едва ли не к самому зениту.
Красный Дом располагался на широкой террасе, прилепившейся к южной стороне Храмовой горы и, казалось, должен был окунаться в благодатное тепло сразу после восхода, но этого не происходило. Ночь, успевшая недолго побыть сумерками, уходила примерно в четыре утра, однако Амая продолжала таиться за высоченной и очень широкой Кособокой. Неровный контур соседней горы украшался ореолом теплых лучей, а погруженный в зябкую прохладу Красный Дом скучал без солнца еще около часа.
Но старый Алокаридас все равно любил наблюдать за восходами. Немного грустными в своей неспешности, но неотвратимыми. Старый Алокаридас находил в них Вечность, а причастность к великому – пусть даже в качестве наблюдателя – позволяла ему с холодным достоинством принимать неизбежное.
Принимать то, что его время таяло.
И Алокаридас искренне радовался каждому отпущенному дню.
Около года назад, поняв, что силы уходят, жрец приучил себя просыпаться за несколько минут до рассвета. Одевался, не зажигая свет, выходил из спальни и медленно шел к черному ходу, напротив которого находилась ведущая на стены лестница. Алокаридас мог бы встречать рассвет у окна, однако решил, что будет подниматься на идущую вдоль защитной стены галерею до тех пор, пока сможет, и неукоснительно соблюдал данное себе обещание. Оно стало для жреца еще одним доказательством того, что он не ждет неизбежного, а живет полной жизнью, что у него есть силы оставаться в строю. Что он еще силен. Что он может…
Может, несмотря на то, что теперь он преодолевал двадцать ступенек с двумя остановками, дыхание постоянно сбивалось, а перед глазами появлялась мутная пелена. Он мог. И он делал. И послушники, прекрасно видевшие мучение верховного жреца, кланялись ему ниже обыкновенного.
Не из жалости, а в знак уважения.
Поднявшись на галерею, Алокаридас вновь отдыхал, а затем неторопливо преодолевал тридцать шагов до площадки Кособокой башни, названной так в честь расположенной напротив горы. Останавливался, клал руки на отполированные бесчисленными прикосновениями перила и устремлял взгляд слезящихся глаз в предрассветное небо, шепча благодарность Отцу за то, что может смотреть. И может стоять. И может сам подняться на башню.
Озябший и довольный Алокаридас возносил Отцу собственную молитву, не имеющую ничего общего с классическими текстами, и заканчивалась она в тот самый миг, когда над Кособокой поднималась Амая. Заканчивалась словами надежды, что завтра все повторится. Что ему вновь хватит сил подняться на башню, и еще один день упадет в копилку долгой и правильно прожитой жизни. И Амая, которая выбиралась в этот момент из-за Кособокой, соглашалась: «Повторится».
И на душе Алокаридаса становилось тепло.

В тот день все начиналось как обычно.
Верховный жрец проснулся и несколько секунд лежал с открытыми глазами, радуясь тому простому факту, что проснулся. Поднялся, улыбнувшись при мысли, что справился, и почти минуту массировал изрядно онемевшую руку. Убедившись, что подвижность вернулась, Алокаридас надел кожаную маску, без которой не имел права показываться на людях, и аккуратно затянул ремешки на шее и под подбородком. Маска плотно облегала лысую голову жреца и была украшена красными бусами. Две короткие кисти из мелких камушков спускались с висков до шеи, а третья, длинная, почти с локоть, падала с затылка на спину. На лбу же был закреплен круглый белый камень, символизирующий То, Что Дало Начало.
Закончив с маской, Алокаридас надел поверх белья теплый красный халат, расшитый искусным белым узором, кряхтя, натянул носки, сапоги и вышел из спальни.
Десять шагов по коридору, дверь, и вот его окутывает утренняя свежесть. Яростная, как зверь, пробирающая до старых костей, дарующая дрожь, но… Но жрец вновь улыбнулся, радуясь тому, что чувствует холод. Месяц назад Алокаридас на неделю потерял эту способность и почти пал духом, решив, что смерть близка.
– Я жив… Я еще жив…
Пять шагов до лестницы, а затем двадцать ступенек, которые с каждым днем становились круче и круче. Левая нога подозрительно скрипнула, в левом боку закололо, однако жрец упрямо продолжал путь.
– Я смогу. Я все равно смогу.
И смог.
Поднявшись на стену, передохнул, привычно бросив взгляд во двор Красного Дома и двери храма. Вздохнул, сделал два шага к башне и остановился.
Медленно, очень-очень медленно Алокаридас вновь повернулся, пытаясь понять, что тут не так? Мощеный двор аккуратно подметен, даже со стены, даже старыми глазами видно, что на камнях нет ни единой соринки. На окнах ставни, послушники еще не проснулись, двери заперты…
Двери!
Жрец вздрогнул, и сердце его сковало холодом, ни имеющим никакого отношения к утренней свежести: дверь в храм была приоткрыта.
Приоткрыта! И рядом нет стража!
– Нет…
Скрип в ноге, боль в боку, слезящиеся глаза, прерывистое дыхание – все вдруг исчезло, потеряло значение, забылось. Бегом, как молодой и полный сил послушник, преодолел Алокаридас тридцать шагов до башни, схватил било и принялся колотить им в металлический гонг.
Пронзительный визг металла окутал Красный Дом знаком беды.

* * *

Нет для цепаря более умиротворяющего звука, чем басовитый рокот работающего кузеля. Мерный, привычный шум, вызывающий легкое дрожание сделанных из ильского сплава переборок, он проникает в самую душу, наполняя ее спокойствием и уверенностью: все хорошо, цеппель идет по курсу и его системы в порядке. Никакой опасности, никаких чрезвычайных ситуаций, и сотни метров до земли так и останутся цифрами, не разверзнутся зияющей пропастью и не поглотят воздушный корабль.
Мерный шум дарит умиротворение.
Паротурбинный кузель – главная силовая установка цеппеля, а потому цепари прислушиваются к нему всегда. Инстинктивно. Именно к кузелю, а не к работе вынесенных в мотогондолы тяговых электродвигателей. Установленные на боках сигары, они притягивают взоры пассажиров и зевак, попадающих под гипнотическое обаяние бешено вращающихся винтов. Но мало кто из штатских вспоминает, что питает двигатели, а значит – разгоняет пропеллеры, – именно кузель. Среди штатских мало настоящих знатоков. Ведь что для них цеппель? Обыкновенный дирижабль, оснащенный сложным, умеющим создавать межзвездные переходы астрингом. Что для них небо? Головокружительная высота, по которой проложен путь. Что для них рокот кузеля? Противный шум. И мало кто из штатских задумывается над тем, как работает астринг и сколько приходится платить управляющему им астрологу. Мало кто знает, как тяжело «читать» небо, «седлать» попутные потоки и уклоняться от встречных. Мало кто понимает значение кузеля.
Штатские не понимают вещей, из которых складывается цепарская жизнь.
И лишь в одном цепари и штатские солидарны: на вопрос, что такое Пустота, и те и другие отвечают одинаково – опасность и страх. Если ты ямауда, то только опасность, но ямаудой нужно родиться…
– Можно? – Капитан распахнул дверь сразу после того, как постучал, и тем наглядно продемонстрировал условность проявленной вежливости. Открыл и немедленно шагнул в каюту, дружелюбно глядя на вскочившего с койки пассажира. – Вальдемар, я за тобой.
– Неужели?
– Когда-нибудь это должно было случиться, чтоб меня манявки облепили! – хмыкнул Вандар. – Мы в точке!
– А я уж думал, ты и этот переход продержишь меня в камере!
– В каюте, Вальдемар, не спорь.
– В камере.
– Мы так договорились.
– Знаю. – Обитатель каюты-камеры вздохнул. – Но путешествие оказалось до ужаса скучным.
Вальдемару Осчику было около тридцати стандартных лет, и его лицо еще не украсили складки зрелости. Короткие светлые волосы, выпуклый лоб, открытый взгляд больших голубых глаз, в которых почти всегда сверкали веселые огоньки, приятная улыбка, ямочка на подбородке – внешность позволяла Осчику завоевывать расположение людей, и он умело ею пользовался. Фигура тоже не подкачала – не атлетическая, но и не раздавшаяся, соразмерная, а все движения молодого мужчины дышали энергией и напором.
Одевался Осчик со вкусом, и на фоне капитана, облаченного в потертую тужурку, фуражку без эмблемы, несвежую рубашку, черные брюки и довольно пыльные ботинки, Вальдемар выглядел настоящим щеголем. Изящ ный дорожный костюм из тонкой шерстяной ткани, белоснежная сорочка и блестящие туфли – создавалось впечатление, что Осчик не в опасное путешествие отправился, а совершал турне по цивилизованному миру.
– Остался один переход, – сообщил Вандар. – Если хочешь, можешь провести его на мостике.
– Хочу, – не стал скрывать Осчик. – Тем более что твоя паранойя уже дала плоды: я понятия не имею, на какой планете мы находимся.
– Не паранойя, а предусмотрительность, чтоб меня манявки облепили. – Капитан усмехнулся. – Теперь я уверен, что за нами не следят.
– Кто? – с деланым простодушием осведомился Вальдемар.
– Твои друзья.
– Мы ведь договорились – никакой слежки.
– И я уверен, что соглашение соблюдено.
Жак Вандар проигрывал Вальдемару не только в одежде. Капитан был гораздо старше пассажира – не так давно ему стукнуло пятьдесят, – и его круглое, как у большинства дунбегийцев, лицо носило отметины перенесенных цепарем невзгод. Четыре мелких шрама на щеках и лбу – следы осколков, небольшой рубец на шее – память о вемкайской язве, желтое пятно на левой скуле, оставленное кретонской проказой – Вандар вдоволь попутешествовал по Герметикону и много чего пережил. Но даже без этих знаков лицо капитана было неприятным. Низкий лоб тяжело нависал над маленькими, глубоко посаженными, да еще и скрытыми густыми бровями глазками. Толстый нос, напоминающий покрытую сетью голубых прожилок картофелину, располагался меж обвисших щек. Прямо под ним была прочеркнута полоска тонких губ, а круглый подбородок плавно сливался со вторым и третьим. Вандар был толст, казался рыхлым, однако в действительности все еще обладал впечатляющей силой и запросто вязал в узлы железные прутья.
– Когда мы войдем в точку перехода?
– Мы уже в ней, – ответил Жак, первым ступая на капитанский мостик. – Луи?
– Все в порядке, кэп, – отозвался рулевой.
Командный пункт «Черного Доктора» был не просто большим – огромным, поскольку построившие цеппель галаниты считали, что мостик должен быть обязательно объединен с кабинетом астролога и радиорубкой. В итоге на стоящем в левом углу столе вперемешку валялись астрологические атласы, карты и даже навигационные приборы – сейчас ими занимался Петер Хеллер, исполнявший на «Черном Докторе» роль старшего помощника, а справа громоздился шкаф рации, у которого скучал длинный парень в комбинезоне техника.
– Как видишь, Вальдемар, до прыжка осталось всего ничего. – Вандар потер ладони и с улыбкой посмотрел на Осчика: – Нервничаешь?
– Как и все, – хмуро ответил Вальдемар. – У тебя есть выпить?
– На мостике не держу. – Капитан взялся за переговорную трубу: – Астролог!
– Все готово.
– Так начинай, чтоб меня манявки облепили! Чего ждешь?!
И включил сирену.

Переход – это Пустота. А Пустота – это страх.
Эту аксиому любой цепарь вызубривает уже в первом же путешествии. А если достаточно умен, то еще раньше, потому что встречать Пустоту надо подготовленным. В этом случае ее удар не оглушит и не заставит завязать с полетами.
Во время перехода трясутся все: и прожженные цепари, и пассажиры, и даже ямауда, хотя эти, последние, испытывают не столько страх, сколько чувство тревоги, порожденное подстерегающими в Пустоте опасностями. Что толку во врожденных способностях, если в корабль вцепится «рогатый клещ» или его накроет «злобная путина»? Штатские ненавидят переходы, входят в Пустоту напряженными, заранее готовясь к дикой ее атаке, а потому их накрывает и чаще, и сильнее, чем опытных цепарей, для которых ужас великого Ничто – естественная часть жизни. Цепарь тоже боится, его тоже долбит ощущение пустой безбрежности и накрывает Знаками, но цепарь не забывает о правилах и чувствует себя членом команды. Цепарь – существо коллективное, и локоть друга позволяет ему переживать переходы куда спокойнее, чем случайному гостю Пустоты.
– Спасибо, что позвал, – хрипло произнес Вальдемар после того, как цеппель втянуло в воронку.
– Всегда пожалуйста, – отозвался Вандар.
– Проводить переход в одиночестве – удовольствие невеликое.
Запертая дверь каюты гарантирует, что Знак не заставит тебя прыгнуть за борт, но как бороться с огромным весом Ничто? Как бороться с инстинктивным страхом гигантского и опасного пространства? Как не сойти с ума под тяжестью того, чего нет? Напиваться опасно – пьяную голову накрывает сильнее, чем трезвую, вот и приходилось Осчику собирать волю в кулак, руками вцепляться в кроватные стойки, а зубами – в подушку, и в таком неприглядном виде переживать переходы, отсчитывая про себя убегающие в никуда секунды.
– С вами, ребята, куда спокойнее, чем одному, вы уж мне поверьте. А еще я не завидую астрологу. Вот уж кому несладко…
От сидящего у астринга астролога сейчас зависит все. Все на свете и ни каплей меньше. Именно он, набросив швартовочный «хвостик» на планету или Сферу Шкуровича, тянет цеппель через тонюсенький тоннель, невообразимой длины. И если команда просто наслаждается «прелестями» Пустоты, то астролог в них захлебывается, поскольку обязан оберегать корабль от дополнительных сюрпризов и зорко следить за тем, чтобы цеппель пришел туда, куда запланировано.
– Я так и вижу, как парень горбится над астрингом и за уши тянет нас от одной звезды к другой, – продолжил Осчик. – Удивительное, но очень опасное занятие. В детстве я мечтал стать астрологом. Я находил их работу романтичной, а потом узнал, как часто они пускают себе пулю в лоб, как жрут после переходов бедовку и бегают по ведьмам…
– Вальдемар, заткнись, – попросил Вандар.
– И я понял, что профессия астролога мне не нравится. И тогда я решил прославиться другим способом, благо я смог получить блестящее образование, которое вам, уродам, и не снилось. Но как прославиться? На Галане есть только один критерий славы – счет в банке. Гребаные адигены гордятся какой-то там честью, у нас же в почете прагматизм. Если о тебе знают все – делай на этом деньги. А если не умеешь делать деньги – кому ты нужен?
– Вальдемар!
– И тогда я решил стать богатым. Не просто богатым, а очень богатым человеком. Деньги – это власть, а если у тебя есть власть, славу можно купить. Заплатить газетчикам, чтобы они выдумали несуществующие подвиги, или нанять толкового, но нищего алхимика, а после прикарманить его открытие, войти в учебники…
– Он «говорилку» поймал, – отрывисто бросил Хеллер.
– Вижу.
Капитан посмотрел на часы: четыре минуты перехода. Предел – четырнадцать, среднее время – девять. Пяти минут более чем достаточно для глупостей, а «говорилка» лишь с виду безобидная, человек ведь не просто так треплется, он заводится. Пиявкой разбухает от ненависти к себе и бросается в Пустоту, мечтая покончить с проблемами самым простым способом.
– Гребаный мир! – взревел Вальдемар. – Я мечтал стать астрологом! Мечтал водить цеппели и совершать подвиги! А вместо этого якшаюсь с подонками ради вонючего золота! Я мечтал прославиться! Мечтал об открытиях! А превратился в бухгалтера! Как же я все ненавижу!
Пустота давит на голову, но вялым становится все тело. Каждое движение – как во сне. Поднять руку – задача, сделать шаг – процесс. Но те, кого накрыло Знаком, таких проблем не испытывают, они быстры и подвижны, они позабыли о великом Ничто, растворились в нем, а потому остановить их крайне сложно.
– Ненавижу!
Вальдемар бросился к окну.
– Ублюдок!
Вандар промахнулся, слишком поздно рванулся наперерез, не поймал шустрого галанита и врезался в кресло. Рулевой даже не обернулся, не стал тратить силы на пассажира – своя шкура дороже, и ситуацию пришлось спасать Хеллеру. Старпом добрался до Осчика в тот самый миг, когда Вальдемар заносил для удара ногу. Стекла в гондоле мощные, на серьезные нагрузки рассчитаны, однако силы у накрытых прибавляется в разы, и Осчик вполне мог выбить боковое окно. Или не мог? Но рисковать Хеллер не собирался.
– Ненавижу!
Старпом перехватил летящую к стеклу ногу и повалил галанита на пол.
– Не выпускай! – приказал Вандар.
– Сам знаю, – прохрипел Хеллер.
– Всех убью! – надрывался Осчик, ужом вертясь под навалившимся Петером.
Семь с половиной минут… Поднявшийся капитан взглянул на часы, а в следующий миг вновь оказался на полу – когда запущенная астрингом сила вышвыривает цеппель из перехода, Пустота отвешивает ему прощальный пинок.
«Черный Доктор» издал зловещий скрип: металл о металл, но удержался, не «нырнул», не стал добавлять экипажу проблем, а потому неприятный звук показался цепарям очень даже задушевным.
– Вовремя. – Вандар, кряхтя, привстал, почесал ягодицу и посмотрел на поднимающегося старпома. – Этот отрубился?
– Ага.
Знак – это нокаут, и Осчику потребуется не менее двух часов, чтобы прийти в себя.
– Распорядись, чтобы его отнесли в каюту.
– Слушаюсь.
Капитан брезгливо покосился на бесчувственного Вальдемара, выругался, вновь потер ушибленную ягодицу и подошел к рулевому:
– Докладывай.
– Высота четыреста метров. Ветер встречный, умеренный. Мы движемся на северо-запад со скоростью десять лиг в час.
– Мы долетели! – Вандар широко улыбнулся набегающим на лобовое стекло облакам. – Мы на Ахадире, чтоб меня манявки облепили! На Ахадире!

Глава 2
В Красном Доме льется кровь, а позабывшие обо всем счастливчики придумывают друг другу имена 

Смерть безвестного офицера выбила выживших из колеи. Даже не сама смерть, а ее страшные, не укладывающиеся в голове обстоятельства. Ее облик. Ее Знак. Ужасающий вид вросшего в камень человека и понимание того, что на его месте мог оказаться любой из них, обрушились кошмарным грузом. Каждый из выживших примерил участь несчастного на себя, и каждый похолодел от страха. И счел пережитую катастрофу пустяком, потому что там, в Пустоте, смерть казалась естественной, там ее ждали и не задумывались над тем, какой она будет и что с ними станет в ее объятиях.
А когда увидели, на что способно великое Ничто, – задрожали.
До обнаружения офицера выжившие занимались только тем, что было действительно важно: приходили в себя, помогали, успокаивали и поддерживали друг друга, бессознательно отгородившись от реальности глухим забором. Не думая о том, где оказались и что с ними произошло. До обнаружения офицера выживших вели инстинкты, а теперь они дали волю чувствам.
Каждый по-своему.
Высокая девушка с короткими, пребывающими в полном беспорядке белокурыми волосами, та самая, которую выбросило из Пустоты обнаженной, держалась тихо. Она старательно закуталась в кожаную цапу лысого мужчины, уселась на камень и низко опустила голову, стараясь не встречаться взглядами с остальными. Если и рыдала, то беззвучно. А вот синеволосая спорки закатила шумную истерику. Тоненькая, хрупкая, она выглядела самой юной из выживших, самой уязвимой, и, видимо, такой была. Синеволосая не сумела побороть свои страхи. Минут десять она всхлипывала, размазывая по щекам слезы, а потом завопила и принялась бить кулачками по ближайшему камню, умоляя о помощи. Кого умоляя? Неизвестно. Она просто хотела, чтобы ее спасли. Громкие крики летели над рекой, отражались от скал и яростно вгрызались в товарищей по несчастью. Которые отводили взгляды. На помощь синеволосой пришла лишь третья девушка – холодная красавица, одетая в элегантный брючный костюм. Она уселась рядом с юной спорки, обняла ее за плечи и стала что-то шептать. Скорее всего – банальный набор утешающих фраз, но он сумел погасить эмоциональную вспышку. Ведь когда плохо, такого понятия, как банальность, не существует. Важны лишь участие и поддержка.
Рыжий мужчина отошел к берегу узкой, но необычайно быстрой речки и принялся швырять в воду камешки. И не прервал своего занятия, даже когда завопила синеволосая. Мужчина-спорки улегся под кустом, демонстративно повернувшись к товарищам спиной, и сделал вид, что уснул. Что же касается лысого, то он скрылся за большим камнем, решив прогуляться вверх по течению.
Смерть офицера окончательно отрезвила выживших, напомнила, в какой ситуации они оказались, и одновременно разрушила первые ростки объединения. Смерть офицера заставила каждого из них спрятаться в собственной раковине, и это отчуждение длилось почти сорок минут.
А потом вернулся лысый.
Он вышел из-за камня, медленно протопал через поляну, храня на лице невозмутимое выражение, и остановился рядом с белокурой.
– Все в порядке?
Лучшим ответом на столь идиотский вопрос стал недоуменный взгляд. Изумленная девушка не смогла подобрать слов, и ей на помощь пришла обладательница брючного костюма.
– Да, все замечательно, – саркастически бросила она. И с издевкой добавила: – Через двадцать минут подадут чай.
Белокурая дернула плечом, синеволосая судорожно вздохнула, а лысый усмехнулся:
– Агрессия – это хорошо.
Это эмоция, живое восприятие происходящего, крайне необходимое сейчас, чтобы разогнать тоскливую безучастность. Лучше злость, чем тупая покорность судьбе.
– Ты, кстати, приглашен, – нахально закончила обладательница брючного костюма. – Иди, мой руки.
Лысый хотел рассмеяться, хотел продолжить диалог, к которому прислушивались все, без исключения, выжившие, но в этот момент подала голос белокурая.
– Я в порядке, – тихо произнесла она. – Спасибо за цапу.
– Пожалуйста.
Кожаная цепарская куртка не доходила высокой девушке и до середины бедер, а потому ей приходилось периодически поправлять полу, прикрывая обнаженные ноги. Поправлять резким, очень нервным жестом, который не укрылся от внимания лысого. И этот жест показывал, что белокурая еще не успокоилась.
– Мне неудобно, – призналась она, поймав сочувственный взгляд мужчины.
– Как неожиданно! – не смолчала обладательница брючного костюма. – А нам показалось, что неудобство у тебя вызывает лишняя одежда.
Белокурая вновь понурилась – укол язвительной девушки задел ее за живое.
– А тебя здесь сколько? – Лысый медленно обернулся и холодно посмотрел на нахальную обладательницу брючного костюма.
– Что? – растерялась та.
– Почему ты говоришь «нам»? Кому это – «нам»? Кому еще, кроме тебя, что-то там показалось?
– Не твое дело.
– И не твое тоже, – грубовато отрезал мужчина. – Тебя не касается то, чем занималась эта девушка до катастрофы.
– Все видят, что она…
– Ты девственница?
Яростные взгляды скрестились длинными клинками. Чувствовалось, что нахалка не привыкла отступать, что у нее на языке вертится дерзкая фраза, но… Но дурой она не была и сообразила, что нарвалась на серьезного противника.
Фигура у лысого была самая что ни на есть простецкая: плотный, широкоплечий, с короткими толстыми руками и короткими толстыми ногами – на первый взгляд он казался подавшимся в цепари крестьянином. Тем более наряд соответствовал: широкие штаны с накладными карманами, толстый свитер, потертая кожаная цапа, отданная сейчас белокурой, да грубые башмаки. Технарь или вообще – палубный, одним словом – простолюдин. Но при взгляде на лицо мужчины впечатление кардинально менялось. Выпуклый лоб, нос с горбинкой, острый, чуть выступающий вперед подбородок, и умные, серо-стального цвета глаза – все эти черты не просто подсказывали, а прямо-таки кричали: не прост лысый, совсем не прост. Человек с таким лицом палубы мыть не станет, его дело приказы отдавать да принимать решения. Человек с таким лицом всегда оставляет за собой последнее слово.
– Не твое дело, – буркнула нахальная.
– Вот именно, – кивнул лысый и ободряюще посмотрел на белокурую.
Та вздохнула:
– Я не виновата, что авария застала меня… э-э…
Она не знала, как продолжить, и мужчина подсказал:
– В неподходящий момент.
– Да, – выдохнула белокурая.
– Но теперь у нас возникла проблема, – мягко продолжил лысый. – Мы не знаем, на какой планете оказались и будут ли нас искать. Мы в горах, и нам, возможно, придется по ним идти. И, возможно, ночевать…
– Здесь? – не сдержался рыжий.
Он давно перестал бросать камешки, а после того, как лысый завел разговор о проблемах, повернулся и слушал очень внимательно.
– Может, здесь, а может, и в другом месте, – пожал плечами лысый. – Об этом нам еще предстоит поговорить. Пока же я пытаюсь объяснить нашей белокурой знакомой, что одна моя цапа ее не спасет: по горам босиком не ходят, и с голыми ногами на земле не спят. Нужна одежда.
– Ты отыскал магазин? – осведомилась нахалка.
– Можно сказать и так, – усмехнулся лысый, внимательно глядя на белокурую. – Там, за камнем, есть одежда. К сожалению, мужская: пальто, пара рубашек, брюки, жилет, пиджак, белье…
– Откуда? – Спорки перестал притворяться спящим. Повернулся и сел, вперившись взглядом в лысого. – Что за одежда?
– Я нашел двух мертвых и раздел их, чтобы ты смогла подобрать себе вещи, – спокойно произнес тот, обращаясь исключительно к белокурой. А затем повернулся к синеволосой и без всякого смущения закончил: – Тебе я посоветовал бы взять пиджак: в платье ты замерзнешь.
Девушка всхлипнула.
– Омерзительно! – Обладательница брючного костюма зло хохотнула, но развивать мысль не стала.
Потому что отвратительное по своей сути предложение было прагматичным и правильным. Спасатели могли заявиться через двадцать минут, а могли не прилететь вовсе. Никто из выживших не знал, сколько времени им предстоит провести в горах, и оставаться в такой ситуации без одежды было для белокурой равносильно самоубийству.
Она это понимала. И все остальные понимали, даже нахалка, которая, бросив свое «Омерзительно!», хрустнула пальцами и отвернулась.
Белокурая жалобно посмотрела на лысого:
– Я боюсь мертвых.
– Я их раздел и отнес к лесу. На берегу тебя ждет только одежда.
– Спасибо.
– Не за что.
Белокурая вопросительно посмотрела на синеволосую, та, поколебавшись, кивнула, поднялась, и девушки отправилась за камень. А трое оставшихся уставились на лысого:
– От чего они умерли? – угрюмо спросил рыжий.
– Задохнулись.
– Здесь?
– Или в Пустоте.
– То есть ты допускаешь, что они могли задохнуться здесь? – уточнила нахалка.
Ей очень хотелось поддеть лысого, но у нее опять не получилось.
– Я уже видел такое, – задумчиво произнес мужчина. – Людям кажется, что они еще в Пустоте, что они не могут дышать, и, если не привести их в чувство, они умирают.
– Но это невозможно.
– У Пустоты длинные щупальца.
– Ты много путешествовал? – кашлянув, поинтересовался спорки.
– Похоже на то, – согласился лысый.
– Может, ты знаешь, где мы оказались? – Нахалка сделала все, чтобы ее голос прозвучал спокойно, однако не совладала с нервами, и последнее слово прозвучало слишком высоко.
– Солнце желтое, притяжение нормальное или почти нормальное, растения незнакомые. Слишком мало информации для выводов.
– А когда будет много?
– Тогда я скажу, куда нас занесло.
– Ты скажешь? – недовольно спросил рыжий.
Ему не понравилось, что лысый назначил себя лидером.
– Да, я скажу, – пообещал мужчина. Он говорил уверенно, спокойно и слегка расслабленно, отчего фраза прозвучала несколько издевательски. – Но если вдруг выяснится, что ты определил наше местонахождение раньше меня, я разрешаю тебе поделиться информацией.
– Ты мне разрешаешь?
– Да.
У рыжего заходили желваки.
Он был очень худ, однако неказистым не казался, скорее – подтянутым. Не доходяга, а не чурающийся спорта мужчина, внешне хилый, в действительности – твердый. Черты его узкого, необычайно вытянутого лица не отличались благородством: обычный нос, обычный рот, обычные скулы, и даже большие зеленые глаза терялись в этом флере обыденности, завершенном дешевым костюмом и недорогой рубашкой. Мужчина мог остаться незаметным в любой толпе, мог с полным правом претендовать на звание настоящего невидимки, но… Но природа решила позабавиться и сделала зеленоглазого ярко-рыжим. Причем не просто ярко, а ЯРКО. Его ресницы и волосы были насыщенного медного цвета, а все не скрытые одеждой части тела – лицо, шею и руки – покрывали многочисленные конопушки. Такие люди частенько вызывают у окружающих улыбку, пусть даже и добрую, однако глаза мужчины смотрели столь холодно, что отбивали всякую охоту шутить. Чувствовалось, что рыжий самолюбив и болезненно воспринимает шпильки в свой адрес.
– Ты решил, что можешь приказывать?
– Да.
– Так вот, я…
– Вы напоминаете двух обезьян, которые спорят из-за несуществующего банана, – громко бросила нахалка. – Если хотите произвести на меня впечатление, то не деритесь, а раздобудьте кофе.
Третий мужчина захохотал.
Все спорки, за исключением синеволосых выходцев с Куги, отличались уродливой внешностью. Странные черты лица, вызывающие у обычного человека оторопь и отвращение, незаживающие язвы, гноящиеся болячки, фурункулы и струпья на коже – таков был набор поцелуев Белого Мора, детьми которого являлись нечистые. Но третий из спасшихся мужчин не производил совсем уж отталкивающего впечатления. Он был высок, широкоплеч и подвижен. На его гладкой загорелой коже отсутствовали следы болезни, и лишь уродливая голова выдавала в мужчине спорки. Его череп представлял собой почти идеальный шар, вызывая в памяти характерную форму нарской тыквы. Маленькие черты лица не выступали за окружность, что только усиливало впечатление, а короткая черная щетина, покрывающая всю голову, за исключением лба и щек, наводила на мысль, что тыква не дозрела.
– Чего ржешь? – недовольно поинтересовался рыжий.
– Смешно. – Спорки вытер выступившие на глазах слезы и широко улыбнулся, продемонстрировав крупные желтые зубы. – Девчонка вас поимела.
Лысый промолчал, а потому рыжий тоже сбавил обороты. Одарил нахалку злым взглядом, но развивать скандал не стал. Вместо этого продолжил разговор со спорки:
– Есть мысли, где мы находимся?
– Самое главное, здесь есть, чем дышать, и есть, что пить…
– Пить? – удивилась обладательница брючного костюма. – Что?
– Река, – спорки ткнул пальцем за спину. – Воды у нас полно, а вода – это жизнь.
– Я не собираюсь пить сырую воду из грязного ручья.
– А придется.
– Рано или поздно она перестанет быть привередой, – вздохнул лысый.
– Согласен.
Девушка насупилась.
– Другими словами, я считаю, что мы оказались на весьма дружелюбной планете, – жизнерадостно закончил спорки. – Нам повезло гораздо больше, чем офицеру и тем двоим. Пустота была добра к нам.
– Так же, как Белый Мор? – хрюкнул рыжий.
– Не любишь спорки? – сверкнул глазами тыквоголовый.
– Белый Мор не убил вас, Пустота не убила нас. Но Белый Мор сделал вас уродами, а мы не знаем, где находимся, – объяснил рыжий. – Вполне возможно, что мертвым повезло больше. – Он помолчал, глядя на недовольного спорки, и продолжил: – Ничего личного, приятель, я просто провел параллель.
– Дурацкая параллель.
– Какая есть.
– Не будем ссориться. – Лысый почесал в затылке. – Мы все были в Пустоте. Мы все, как я понимаю, летели на цеппеле…
Пауза. Рука замерла, после чего лысый медленно опустил ее и посмотрел на товарищей.
– Летели на цеппеле, и что? – не выдержала нахалка.
– Не что, а куда, – поправил девушку спорки.
– Мы летели на одном цеппеле? – осведомилась девушка.
– Я тебя не помню, – осклабился рыжий.
– Я не путешествую третьим классом.
– За кого ты себя принимаешь?
– Тихо! – Лысый рявкнул так, что остальные прикусили языки. – Кто-нибудь помнит, куда он летел?
Спорки несмело улыбнулся. Рыжий приподнял бровь и тихо выругался. Обладательница брючного костюма скривила рот, но через мгновение пропищала:
– Я не помню, как меня зовут.
И разрыдалась.

– Врежь ему еще! 
– С удовольствием! 
Удар. Удар в лицо, в скулу, если быть точным. Во рту появился привкус крови… Нет, привкус крови появился давно, теперь же во рту просто кровь. Много крови, потому что это не первый удар. 
– Как же мне нравится избивать этих сволочей. 
– К сожалению, это редкое удовольствие. 
– Надо наслаждаться моментом. 
Удар. 
Тихий смешок сзади… 

– Это невозможно.
– Так бывает: катастрофа и сильный шок приводят к потере памяти, – произнес лысый и пояснил: – Нам проще все забыть, чем снова и снова вспоминать пережитый ужас.
– Забыть навсегда?
– На время.
Белокурая тяжело вздохнула.
Мужские брюки едва доходили ей до щиколоток, рукава пальто были коротки, рубашка вылезала из-за пояса, а ботинки оказались слишком велики, но, как ни странно, нелепый наряд добавил девушке шарма. Она окончательно успокоилась, порозовела, и в ее глазах заблестели огоньки. Одевшись, она стала чувствовать себя членом общества, пусть даже и небольшого.
– Но почему мы забыли все, а не только катастрофу?
– Потому что память на аптекарских весах не взвесишь.
– Радуйся, что хоть что-то осталось, – бросила нахалка.
– А что осталось? – возмутилась белокурая. – Я помню только то, что я женщина.
– А Герметикон? А нынешнюю дату? А свой родной мир?
– Что даст дата? – поинтересовался рыжий.
– Если ты ее помнишь, значит, забыл не все, – объяснила нахалка. – И значит, ты вернешься.
– Куда?
– К себе.
Потерпев неудачу в противостоянии с лысым, обладательница брючного костюма не растерялась и стала следить за тем, чтобы ее замечания были продуманными и взвешенными. Этот факт, вкупе с «фирменной» язвительностью, заставлял собеседников прислушиваться к мнению девушки и постепенно вывел ее в число главных заводил компании.
Кроме того, нахалка была ослепительно красива: густые светло-русые волосы, узкое, «породистое» лицо, высокие скулы, огромные зеленые глаза, аккуратный рот с чуть припухлыми, четко очерченными губами – чертами девушка напоминала сказочную принцессу, во имя которой свершались и будут свершаться грандиозные подвиги. И нет ничего удивительного в том, что мужчины охотно поддерживали с ней беседу.
– А когда мы вернемся?
– Когда придет время.
– Я помню о Герметиконе, но понятия не имею, какой из его миров – мой, – грустно усмехнулся рыжий.
– Линга. – Лысый прикоснулся к груди и объяснил: – На мне медальон Доброго Маркуса.
– Мне кажется, я с Кааты, – задумчиво произнесла белокурая. – Но я могу ошибаться.
Когда очередной шок прошел, рыжий, проявив завидное здравомыслие, велел поискать по карманам документы, но бумаг ни у кого не оказалось. Женщины, по всей видимости, предпочитали сумочки, а мужчины – портмоне. Вместо них были обнаружены: плитка жевательного табака – у тыквоголового спорки, три пакетика с подозрительным порошком – в доставшемся белокурой пальто, пистолет и универсальный ключ – у рыжего. Карманы лысого и нахалки оказались пустыми, как замыслы неудачника, а на платье синеволосой их вообще не было. Тыквоголовый спорки, хлопнув себя по лбу, предложил поиграть в ассоциации, надеясь, что какое-нибудь слово станет «ключом», однако затея ни к чему не привела. Нахалка заявила, что идея бредовая, лысый ее поддержал, синеволосая продолжала плакать, и лишь рыжий с белокурой почти десять минут перебрасывались со спорки словами, но зацепиться ни за что не удалось.
Полный провал.
В итоге они вновь собрались в кружок.
– Мы не знаем, кто мы, мы не знаем, где мы, – подвела печальный итог нахалка. – Остается надеяться, что о нас не забыли. Цеппели просто так не пропадают.
– В Пустоте – пропадают.
– Ты оптимистичен.
– Скорее прагматичен. – Лысый покачал головой. – Мы потерпели катастрофу в Пустоте, а значит, нас могло выбросить куда угодно.
– На ту планету, на которую летели, – проворчал рыжий. – Это же очевидно.
– Если вспомнить Тринадцатую Астрологическую экспедицию, то совсем не очевидно, – не согласился лысый. – Но даже предположив, что мы находимся на нужной нам планете, остается вопрос: в каком месте? Сферопорт может оказаться за соседней горой, а может – за тысячу лиг отсюда. И вся эта тысяча лиг представляет собой незаселенные земли.
– Такое возможно? – прошептала синеволосая.
– Вполне, – поморщился тыквоголовый. – Густонаселенных планет мало, а на остальных полно неосвоенных континентов.
На которые никогда не залетают цеппели.
Перспектива навсегда остаться в незнакомом мире заставила синеволосую вздрогнуть. Она тоскливо оглядела мужчин и поинтересовалась:
– Что же нам делать?
– Идти, – хмуро ответил лысый.
– Куда?
– А почему предлагает он? – окрысился рыжий. – Почему наш лысый спутник…
– Если ты еще раз назовешь меня лысым, я тебя убью, – ровно произнес тот.
Очень ровно, очень спокойно, но с такой уверенностью, что рыжий осекся.
– Какой грозный, – хихикнула нахалка. И прищурилась: – Ты что-нибудь имеешь против этого прозвища?
– Я вообще против прозвищ.
– Ничего другого предложить не могу. Ты будешь Грозным. А ты – Рыжим.
– Других забот нет? – хмуро поинтересовался тыквоголовый прежде, чем Рыжий возмутился.
– Мы должны как-то обращаться друг к другу, – поддержала нахалку белокурая. – Ты, например, будешь Тыквой.
Обладательница брючного костюма рассмеялась. А в следующий миг услышала:
– В таком случае, говорливую назовем Привередой, а длинную – Свечкой.
Высокая девушка с копной коротких белокурых волос и впрямь напоминала свечу.
– Ну и пусть.
– А я против!
– А тебя никто не спрашивает, Привереда. – Тыква покосился на третью девушку. – С тобой все ясно, плакса, ты будешь Кугой.
Все синеволосые спорки происходили из этого мира.
– Вот и познакомились, – подытожил Грозный, пресекая возможное продолжение темы. – А теперь…
– И все-таки я не понимаю, почему он командует?
– Потому что я здесь самый умный, – без лишней скромности объяснил Грозный.
– С чего ты взял?
– Я в этом убежден.
Свечка громко рассмеялась. Привереда фыркнула, но вновь нападать на лысого поостереглась. Оба спорки восприняли заявление Грозного без эмоций.
А он, почти без паузы, продолжил:
– Прежде чем перейти к делам, хочу предложить еще одно важное правило: если кто-нибудь что-нибудь припомнит, пусть даже ерунду, не важную на первый взгляд мелочь, он должен о ней рассказать. Вполне возможно, что вместе мы справимся с амнезией быстрее.
– Я не против, – хмыкнул Тыква.
– Будет зависеть от того, что я вспомню, – предупредила Привереда.
– А у тебя есть чем поделиться? – осведомилась Свечка у лысого. – Если так, подай пример.
Поскольку он сам предложил правило, отступать было нельзя, и Грозный спокойно произнес:
– У меня есть ощущение, что с моей одеждой что-то не так.
Все дружно уставились на цепарский костюм лысого.
– Она тебе велика?
– В самый раз.
– Тогда в чем дело?
– Она неправильная. – Грозный скептически оглядел потертую цапу и грубые штаны. – Чужая.
– В Пустоте тебя переодели?
– Не думаю, – улыбнулся мужчина. – Но одежда кажется мне странной.
– А мне кажутся странными твои украшения, – грубовато произнес Рыжий.
– Какие? – не понял Грозный.
– Те, что прикрыты рукавами.
Грозный задумчиво приподнял бровь, но, к удивлению остальных, промолчал.
– А что у него под рукавами? – не утерпела Привереда.
– Пусть он покажет, – предложил Рыжий.
Грозный, не дожидаясь просьбы, усмехнулся, и медленно подтянул левый рукав цапы, продемонстрировав окружающим поврежденное запястье.
– Синяк? – удивилась Привереда.
– Следы от наручников, – уточнил Рыжий.
– Хня! – не сдержался Тыква.
Куга ойкнула, а Свечка оценивающе посмотрела на Грозного:
– Ты преступник?
– Понятия не имею.
– У тебя следы от наручников, а у меня пистолет в кобуре, – продолжил Рыжий. – Тебе не кажется, что мы как-то связаны?
– Вы оба бандиты? – наивно поинтересовалась Куга.
– Он бандит, – рявкнул Рыжий. – А я его сопровождал.
– Почему ты произвел себя в полицейские? – медленно спросил Тыква. – Возможно, Куга права: вы из одной шайки.
– Тогда почему он был в наручниках?
– Грозного везли на суд, а ты пытался его выручить.
– Идиотизм!
– А вот я согласна считать Рыжего полицейским, – неожиданно заявила Привереда. – Достаточно оценить его манеры и дешевые тряпки. С другой стороны, Грозный – настоящий воин Омута.
– Девочкам нравятся плохие мальчики?
– Девочкам не нравятся уроды.
Рыжий ощерился:
– Не стоит говорить такие вещи при Тыкве.
– Полегче, конопатый, девушка имела в виду твой внутренний мир.
– Спасибо, Тыква, – с чувством произнесла Привереда. – Я знала, что ты меня поймешь.
– Полагаю, пора заканчивать с оскорблениями, – громко сказал Грозный. – Нам есть что обсудить.
– Ты бы помолчал.
– Ты бы тоже, – отрезал Грозный. – Когда все вспомним, тогда и будешь выдвигать обвинения.
– Можно и так, – согласился Рыжий. – Но подчиняться тебе я не стану – потертости от браслетов мешают.
– Грозный с нами в одной лодке, – заметила Свечка.
Ей отчаянно не хотелось признавать лысого бандитом. В конце концов, он был единственным, кто отнесся к ней по-человечески.
– Ты уверена? А если он все вспомнил и хочет нас использовать?
– Как?
– Увести подальше от людей.
– Зачем?
– Ну…
– Рыжий, у тебя есть что-нибудь, кроме обвинений? – устало спросила Привереда. – Какой-нибудь план или предложение, как нам отсюда выбраться?
– Нет.
– В таком случае заткнись и не мешай говорить Грозному.
– Я хотел предупредить, что ему нельзя верить.
– А тебе?
– Что?
– У тебя есть пистолет, но нет полицейского жетона, – жестко произнесла Привереда, глядя мужчине в глаза. – Тебе можно верить?
Тыква рассмеялся. Свечка, подумав, тоже. И даже Куга несмело улыбнулась. А потом привстала и пересела ближе к Тыкве. Все правильно: спорки к спорки. Если не знаешь, что происходит, нужно держаться своих.
На поляне стало ощутимо холоднее.
– Я предлагаю остаться здесь, – заявила Привереда. – Если нас ищут, то в первую очередь спасатели отправятся к месту катастрофы.
– Вот именно – к месту катастрофы. – Грозный вздохнул: – Но это не оно.
Они находились на дне извилистого и неширокого, метров сто – сто пятьдесят, каньона, образованного быстрой горной рекой. Красноватые скалы казались неприступными, а у их подножия было достаточно земли для кустарника и деревьев.
– Почему ты решил, что катастрофа случилась не здесь? – поинтересовался Рыжий.
– Обломков нет.
Свечка усмехнулась.
– Хочешь сказать, что цеппель выбросило в другое место? – прищурился Тыква.
– Именно так.
– А-а… – Надо отдать должное: когда ей было нужно, Привереда легко признавала свои ошибки. – Беру свои слова обратно. И готова выслушать другие предложения.
– Нужно идти вниз по течению, – произнес Тыква. Он понял, что Грозный легко отсекает непродуманные предложения и подготовил аргументы: – Во-первых, реки текут с гор, и мы выйдем на плодородные земли, то есть туда, где высока вероятность найти поселение. Во-вторых, мы можем построить что-нибудь плавающее, и это здорово облегчит нам путешествие.
Куга кивнула, показывая, что полностью согласна с умным Тыквой. Однако у Грозного предложение спорки вызвало понятный скепсис:
– Из чего построить?
– Из дерева, разумеется. – Тыква указал на небольшую рощу.
– У тебя есть топор? – с издевкой осведомилась Привереда, сообразив, куда клонит лысый.
Рыжий обидно захохотал. Спорки выругался.
– Лично я отправляюсь вверх по течению, – веско произнес Грозный после того, как вновь наступила тишина. – Когда я ходил на разведку, то видел за горами дым…
– Или туман? – перебил его Рыжий. – Или облака.
– Я видел черный дым, – размеренно продолжил Грозный, не обратив внимания на замечание Рыжего. – Там что-то горело, и я хочу знать – что?
– Намекаешь, что там мы отыщем цеппель?
– Предполагаю.
– Но если он сгорел, какой смысл к нему идти? – недоуменно поинтересовалась Свечка.
– Место катастрофы, – ответила Привереда. – Если дым видел Грозный, его, вполне возможно, видели здешние обитатели. – И решительно закончила: – Я тоже иду вверх по течению.
– Ему нельзя доверять, – напомнил Рыжий.
Напрасно напомнил, потому что тут же получил в свой адрес фирменный укол нахалки:
– Пока ты швырял в речку камешки и жалел себя, Грозный изучил окрестности и раздобыл Свечке одежду. К тому же он не зовет нас с собой, а значит, мы не особо ему нужны, то есть он в себе уверен. И мне кажется, что с ним будет безопаснее.
– У меня есть пистолет.
– А он умный.
– Я тоже пойду с Грозным, – произнесла Свечка. – Хотя я чувствую, что ему было бы проще без нас.
– Мы тоже пойдем, – пошептавшись с Кугой, сказал Тыква.
Рыжий развел руками:
– Один я не останусь.

* * *

– И что нам делать?
– Вразуми младших братьев.
– На тебя полагаемся…
– На меня? – Глаза Алокаридаса вспыхнули яростным огнем. – На меня?!
Собравшиеся во дворе послушники опустили головы, отвели взгляды, подобно нашкодившим детям, и лишь один из них – всего один! – набрался смелости промямлить:
– А на кого еще, учитель?
Но голову не поднял, поскольку знал, что не прав. Потому что и он, и все остальные послушники Красного Дома прекрасно понимали, что должны делать, но никто из них не горел желанием идти на смерть. Страх сковал младших братьев. Подлый, примитивный страх за свою жизнь, который не смогли выдавить проведенные в святилище годы.
«Все напрасно… – Старый жрец почувствовал злость. – Разве этому я их учил? Разве для этого я был им живым примером? Терпел дикую боль, но ходил прямо, мучился, но не жаловался, дрожал от слабости, но лично проводил длиннющие ритуалы… разве для этого?»
Да, для этого. Для того чтобы сейчас, испытав грешную злобу, справиться с ней и повести себя правильно. Для того чтобы сейчас, в минуту выбора, что делает каждый из младших братьев, подсказать им верный путь. Потому что именно сейчас проверяется все, что сделал он, Алокаридас, в Красном Доме, проверяется его жизнь.
– Все правильно, – хрипло произнес жрец. – Вы должны полагаться на меня. Но рано или поздно Отец призовет меня к себе. На кого вы будете полагаться тогда?
«На кого, дети? Подумайте об этом, устыдитесь проявленной слабости и станьте взрослыми. Сейчас станьте, потому что может случиться так, что другой шанс вам не выпадет».
Поднятая жрецом тревога вывела во двор всех послушников – около пяти десятков юношей и девушек, самым старшим из которых едва исполнилось двадцать. Растрепанные, ничего не понимающие, напуганные, едва успевшие натянуть одинаковые бурые хламиды, они ежились на утренней прохладе, тоскливо ожидая приказов. Они сообразили, что случилось нечто ужасное, однако не представляли, что именно, и неизвестность вызывала у них страх.
У детей.
У младших братьев и младших сестер, собранных со всего Герметикона. У самых талантливых спорки своего поколения.
Кто-то из них станет великим гипнотом, кто-то – тальнеком, а кому-то выпадет честь заменить его, Алокаридаса, на посту верховного жреца Красного Дома. Их ждет блестящее будущее, их свершения прославят имя Отца, но сейчас они не готовы. Прошедшие инициацию покидали Ахадир, отправлялись во Вселенную, неся Слово Отца, а им на смену приходили следующие ученики – молодые и неопытные. И потому сейчас жреца окружали еще не познавшие объятия Отца щенята, и неуверенность в себе питала их страх так же сильно, как неизвестность.
– Герметикон велик, люди заселили множество планет и продолжают идти дальше, – твердо произнес жрец, и послушники начали медленно поднимать головы, понимая, что услышат важные слова. – Я верю, что однажды Герметикон вырастет до размеров Вселенной. Я верю, что однажды мы разгадаем все ее тайны. Я верю, что так будет. А еще я верю в Отца. Великодушие Его позволило нам жить, мудрость Его позволяет идти вперед. Благодаря Отцу мы покорим все вершины, изучим всю Вселенную, но среди бесчисленного множества планет главной для нас всегда будет Ахадир. Здесь прячется душа спорки. Здесь мы купаемся в благословенном дыхании Отца нашего. И здесь мы не можем себе позволить ни сомнений, ни страха.
Алокаридас чувствовал, что добился своего – послушники устыдились. Осознали недостойную слабость и наполнились решимостью с честью преодолеть ниспосланное испытание. Заканчивая речь, Алокаридас видел не склоненные головы, но горящие глаза, и сердце его пело.
«Спасибо, Отец! Спасибо, что вразумил меня».
– Нет ничего позорного в смущении, в минутной слабости, в сомнении в собственных силах. Позор ложится на тех, кто не способен это преодолеть. Так учит нас Отец. И так учу вас я. – Жрец оглядел послушников. – А теперь мы должны понять, что произошло ночью.
Разобраться в странном и пугающем происшествии, результатом которого стало исчезновение шестерых послушников – четверо дежурили у дверей храма и ворот Красного Дома, а двое находились внутри святого места, но до сих пор не отзывались. Криков или шума никто не слышал, а вот следы борьбы отыскались, правда, не сразу. Разбуженные жрецом послушники выбежали во двор, и два младших брата, повинуясь приказу Алокаридаса, заглянули внутрь храма. И обнаружили у входа лужу крови.
Собственно, после этого открытия и началось смущение.
Кто проник в храм? Кто убил послушников? С какой целью? Почему именно в храме? На Ахадире не было никого, кто мог желать или мог причинить вред Красному Дому, жрец и послушники привыкли чувствовать себя в полной безопасности, а потому трагедия выбила их из колеи.
Со смущением Алокаридас совладал, однако, произнося свою пылкую речь, жрец впервые в жизни пожалел, что храм не охраняется и никогда не охранялся опытными воинами – тем, кто убивает, разрешалось приближаться к Красному Дому лишь по особому распоряжению Старшей Сестры.
– Нужно посмотреть, что происходит в храме, – громко произнес Алокаридас. Помолчал, и добавил: – Сейчас.
Несколько минут назад такое предложение вызвало бы очередной приступ страха, однако слова подействовали, и почти все послушники шагнули вперед.
– Я пойду, учитель.
– Я пойду.
– И я.
Они поняли. Они устыдились. Они нашли в себе силы, и Алокаридас почувствовал гордость. За них, за своих учеников. И за себя.
Не зря. Все, что было, – не зря.
– Балодак, – тихо произнес жрец, и двадцатилетний юноша с достоинством сделал еще один шаг вперед.
– Спасибо, учитель.
Любимец, если не сказать – любимчик. Самый талантливый ученик, главная надежда Алокаридаса. Старик, вопреки установленным в Красном Доме правилам, выделял Балодака, хотя и знал, что укрыть такое обращение от остальных послушников невозможно. Ну, что же, кому много давалось, с того и спрос выше. Теперь, младший брат, ты рискнешь жизнью, чтобы доказать, что достоин особого к себе отношения.
– Валуин.
– Спасибо, учитель.
– Фарабах.
– Спасибо, учитель.
Жрец помолчал, глядя на выбранных послушников, после чего медленно проговорил:
– Я думаю, троих будет достаточно.
И во второй раз подряд ощутил прилив гордости – никто из младших не издал вздох облегчения. А некоторые из братьев смотрели на троицу с завистью.
«Это дети твои, Отец! Настоящие твои дети!»
– Что нам делать, учитель? – вежливо осведомился Балодак.
– Пройдите по коридору до зала Первого Чтения, – подумав, ответил Алокаридас. – Проверьте все примыкающие помещения. Если никого не встретите, заприте все выходящие из зала двери и зовите нас.
В храме Красного Дома был целый лабиринт коридоров, в том числе и потайных, бессчетное множество комнат для одиночных медитаций и групповых занятий, а также несколько больших залов. Проверить все закоулки за несколько минут не получится, отправлять внутрь много послушников – слишком большой риск, а значит, необходимо действовать последовательно. Осмотреть часть помещений, закрыть их, после чего продолжить работу.
– Не должны ли мы вооружиться? – спросил Валуин.
Он мечтал стать тальнеком, а потому вопрос прозвучал естественно.
– Чем? – поинтересовался жрец.
– Хотя бы лопатами. – Валуин слегка пожал плечами. – Или палками.
– Или ножами, – добавил Фарабах. – Можно взять на кухне.
Предложение послушников показалось разумным – кровь на каменном полу наглядно показывала, что внутрь проник злой и опасный враг, – а потому Алокаридас кивнул:
– Принесите.
Дождался, когда самые юные братья бросились исполнять приказ, и продолжил:
– Но помните, что вы не воины. – Пауза. – Даже ты, Валуин.
– Да, учитель.
– Ваша сила заключена в другом, однако Отец еще не принял вас в свои объятия. Поэтому будьте осторожны. Я не хочу потерять вас.
– Да, учитель.
Послушники вооружились ножами и палками, взяли в руки фонари, переглянулись и…
– Да поможет вам Отец, – прошептал Алокаридас.
Фарабах открыл дверь и отошел в сторону, Валуин уверенно шагнул в темноту храма, а за ним, чуть помедлив, направился Балодак.
– Что там? Что?
Самые младшие подались вперед, стараясь разглядеть коридор храма, однако на них цыкнули, и порядок быстро восстановился.
– Будем ждать, – вздохнул жрец и прищурился на поднявшуюся Амаю. – Будем ждать…
Никогда еще созерцание любимой звезды не приносило Алокаридасу столько грусти.
– Может, распорядиться насчет завтрака? – прошептал ему на ухо брат Чузга.
– Дождемся результатов, – коротко ответил жрец.
– Пока они вернутся, пока затопят плиты… Вместо завтрака получится обед.
Чузга заведовал хозяйственными делами Красного Дома и беспокоился не столько о послушниках, сколько о старом жреце – в возрасте Алокаридаса следовало соблюдать режим.
– Ничего страшного, брат. Поедим чуть позже.
– Хорошо, учитель.
«Какая еда? Какой завтрак?»
Напряжение достигло апогея. Послушники, несмотря на острое чувство опасности, а может – благодаря ему, постепенно приблизились к дверям, за которыми скрылись молодые братья, и жадно прислушивались, надеясь уловить хоть какой-нибудь звук. А поскольку бегавшие за оружием юнцы притащили гораздо больше палок и ножей, чем требовалось смельчакам, многие старшие стояли у храма не с пустыми руками.
«Они готовы умереть, но мне-то нужно, чтобы они жили…»
Алокаридас тяжело вздохнул и тут же вздрогнул – дверь стала медленно открываться.
– Ах… – Толпа заволновалась.
Вперед? Или назад? Куда? Послушники растерялись, но зычный голос Чузги привел их в чувство.
– Два шага назад! Быстро!
Секундная пауза, а затем привыкшие к повиновению младшие сделали два шага назад.
– Спасибо, – прошептал Алокаридас.
Ответа не последовало: Чузга, не отрываясь, смотрел на двери.
«Кто из-за них появится? Младшие братья? Неведомые враги? Кто?»
Жрец хотел вознести обращение к Отцу, но не успел. Дверь, наконец, распахнулась, и на крыльцо ступил бледный, как мел, Фарадах.
– Там…
– Что? – выдохнула толпа.
– Там… – Фарадах покачал головой и отошел в сторону, освобождая дорогу Балодаку и Валуину.
Они вышли вместе, плечом к плечу, с неподвижными взорами и плотно сжатыми губами. Бледные. Но не дрожащие. Они вышли, и толпа вновь ахнула, потому что Балодак нес голову синеволосой Лериды, а Валуин держал три окровавленные руки.
– Милостивый Отец, за что?
Кто-то застонал, кто-то разрыдался, кто-то даже выругался, но большинство послушников попросту окаменело. Они готовились к тому, что их друзья мертвы, но ужасные доказательства смерти оглушили молодых спорки.
– Лерида! – закричала одна из сестер.
– Закройте двери! – крикнул Алокаридас, его приказ был выполнен с невероятной быстротой.
Младшие братья торопливо свели створки и задвинули тяжелый засов.
– Мы собрали все, что нашли в зале Первого Чтения, – негромко сказал Балодак.
– Их растерзали, – добавил Валуин. – Разорвали на части.
– Там всюду обрывки одежды, – закончил Фарадах. – И кровь.
Над Красным Домом пронесся протяжный стон.
Страх? Или горе? Или все-таки страх?
Алокаридас понимал, что должен действовать быстро и не позволить распространиться панике. Он с трудом вырвал послушников из пучины неуверенности и не хотел терять завоеванное.
– Вы видели, кто это сделал?
– Мы видели звериные следы, – ответил Валуин. – Мне они незнакомы, но у этих зверей есть когти.
– Сюда не заходят хищники!
– Значит, уже заходят!
– Но почему никто ничего не слышал?
– Как прошли они через ворота?
– Стены слишком высоки!
– Ворота тоже были открыты!
И ворота, и двери. Если бы на Красный Дом напали воины, в этом не было бы ничего странного, но хищники… Почему стражники открыли зверям двери? Что их заставило?
Вопросы важные, но ответы придется искать чуть позже. Сейчас же следует отвлечь послушников, необходимо занять их какими-нибудь делами.
Алокаридас мрачно посмотрел на Чузгу:
– Займись едой и… и подготовкой к похоронам.
– Да, учитель.
– Подключи побольше младших, – тихо добавил жрец.
– Я все понимаю, – склонил голову Чузга.
– Хорошо… – Алокаридас поднял голову, оглядел столь привычную и столь враждебную сейчас стену храма, после чего продолжил отдавать приказы: – Валуин! Возьми нескольких братьев, и попытайся закрыть снаружи все окна. Если звери еще в храме, мы должны их запереть.
– Да, учитель.
– Нам нужна помощь, – едва слышно произнес Балодак.
– Я знаю. – Теперь жрец смотрел на любимчика: – Возьми двух младших и отправляйтесь в поселок. Приведи столько воинов, сколько там будет. И не задерживайся.

Глава 3,
в которой Грозный удивляет умениями, а Вандар и Осчик движутся к цели 

– Как твои ноги?
– Нормально.
– Точно?
– Точно, точно… – Свечка улыбнулась и усталым жестом поправила упавшую на лоб прядь прямых волос. Девушка была подстрижена «под мальчика», в строгом соответствии с последними веяниями анданской моды – длинная челка, короткий затылок, и теперь, ухитрившись более-менее привести прическу в порядок, выглядела гораздо лучше, чем при первом знакомстве. – Если заболят, я скажу.
– Это не шутка.
– Я знаю. – Улыбка у Свечки получалась задорной и заразительной, она даже не улыбалась, а делилась хорошим настроением, даря окружающим частичку душевного тепла. – И еще я тебе благодарна. Давно хотела сказать, да случая не было.
– Не за что, – хмыкнул Грозный.
Путешествовать по горам в негодной обуви – последнее дело: собьешь ногу, сразу превратишься в обузу, и неизвестно, как спутники на эту неприятность отреагируют. Каблуки дорожных ботинок Куги и Привереды оказались невысокими, при должной осторожности девушки могли справиться с трудной дорогой, а вот со Свечкой так просто не получилось. Доставшиеся ей башмаки оказались на два размера больше, чем требовалось, и Грозному пришлось изрядно потрудиться, чтобы подготовить девушку к походу.
– Можно вопрос? – осведомилась Свечка, когда они по камням перебрались через узкий ручей и, дожидаясь спутников, остановились на противоположной стороне.
– Можно, – суховато отозвался Грозный.
Девушка вновь поправила челку и улыбнулась, на этот раз игриво:
– Почему ты обо мне заботишься?
Она знала, что Грозный видел ее обнаженной, и знала, что хороша. Даже тогда, перепуганная, грязная, только что вывалившаяся из Пустоты, она была хороша: длинные ноги, упругая грудь, ни грамма лишнего жира на бедрах и боках. Свечка прекрасно понимала, что все мужчины отметили ее красоту, и ей было интересно, как ответит на неудобный вопрос Грозный? Ведь он, в отличие от Рыжего и Тыквы, ни разу не бросил в ее сторону ехидную ухмылочку.
Свечка хотела смутить Грозного, потому что пропустивший удар мужчина становится легкой добычей, однако ее надежды не сбылись.
– Ты оказалась в самом уязвимом положении, – объяснил Грозный, бесстрастно изучая задорную улыбку девушки. – Ты могла пропасть.
«А ведь он мог ответить романтичнее…»
Улыбка осталась по-прежнему игривой, однако огоньки в глазах стали тускнеть.
– Неужели?
– Ты – девушка из большого города, Свечка, ты не приспособлена к прогулкам по горам и не умеешь выживать с помощью того, что у тебя есть. Предоставленная самой себе, ты стала бы обузой, стала бы молить о помощи, выть, плакать, взывать к совести и тем вызывать у спутников ярость и раздражение. Нет сомнений, что в конце концов ты вывихнула бы ногу или сбила ее, и тебя с радостью бросили бы под ближайшим деревом, пообещав прислать помощь.
Спокойствие и даже равнодушие, с которыми Грозный произнес свою небольшую речь, потрясли Свечку. Улыбка сползла с лица, а в глазах появился страх:
– Ты бывал в таких ситуациях?
Она вспомнила предупреждение Рыжего и синяки на запястьях Грозного. И теперь пыталась понять, кто перед ней: честный человек, у которого неведомым образом появились характерные раны, или жестокий убийца?
Ответ Грозного сомнений не развеял:
– Я не идеализирую людей, Свечка. Я знаю, на что они готовы ради собственного спасения.
– Знаешь? – встрепенулась девушка. – Ты что-то вспомнил?
– Нет, не вспомнил… Все, что я сказал, основано на понимании, а не на проснувшихся в памяти событиях, – объяснил мужчина. – Я понимаю, что без помощи и взаимной поддержки выживут только сильные, и не вижу необходимости в твоей смерти. И в смерти Куги. И готов потратить время на помощь, чтобы не наблюдать за вашей агонией.
– Ты добрый?
– Я брезгливый.

– Все, больше не могу, – заявила Привереда, перейдя по камням впадающий в речку ручей.
– Тогда оставайся, – зло буркнул Рыжий.
– За языком следи.
– А в чем дело?
– В том, что мы вместе.
– Тогда иди, как все, и не пищи, – отрезал Рыжий, проигнорировав злобный взгляд девушки.
Путники шли цепочкой, но не вместе. Грозный и Свечка оказались шагов на пятьдесят впереди, но оторвались они не специально, просто остальные сознательно отделились от подозрительного здоровяка, и лишь благодарная Свечка составила ему компанию.
– Привал не помешал бы, – робко заметила вспотевшая Куга.
– Мы и трех лиг не прошли.
– Откуда ты знаешь?
– Шаги считаю.
– Зачем? – удивился Тыква.
– Со скуки.
Потому что экзотический горный пейзаж интересен лишь первые десять минут, а потом ты понимаешь, что красиво разбросанные камни мешают идти, любое неосторожное движение может привести к вывиху или перелому, а величественные скалы закрывают горизонт, и ты представляешь свой путь не дальше чем на пол-лиги. Ах да, еще и с кислородом плохо, но путешественники, к счастью, находились не настолько высоко, чтобы возникли проблемы с дыханием.
Мужчины переносили дорогу стоически, лишь иногда отпускали ругательства, Тыква даже поддерживал Кугу на особо опасных участках. Привереда тоже старалась, но было видно, что ей тяжело.
– Думаю, Грозный хочет прошагать десятку, – продолжил Рыжий. – Он парень крепкий.
– Десять лиг? – простонала Куга.
– Мы прошли, сколько сумели, – решительно сказала Привереда. – Рыжий, догони Грозного и скажи, что пора делать привал.
– Сама беги.
Возможно, Рыжий и был полицейским, но вот воспитанием его занимались спустя рукава.
– Тебе лень?
– Экономлю силы, они еще пригодятся. – Рыжий осклабился и повернулся к Тыкве: – Что скажешь о «браслетах» Грозного, а? У тебя было время подумать.
– А зачем мне думать о его «браслетах»? – поинтересовался спорки, вытирая со лба пот.
– Потому что он может оказаться преступником.
– Любой из нас может оказаться преступником, – хмыкнул Тыква. – Как правильно заметила Привереда, полицейского жетона у тебя нет. И ключа от наручников у тебя нет. И самих наручников никто не видел, так что…
– То есть ты не беспокоишься?
– До тех пор, пока не вспомню, кто я такой, мне вообще на все плевать, – честно ответил Тыква. – Нет смысла дергаться. Я могу оказаться царем спорки, а могу – беглым каторжником. Возможно, эта милая девушка – моя наложница. – Он кивнул на Кугу. – Или жена, или мы вообще незнакомы. Мы сочли Свечку шлюхой, но она больше тянет на девственницу, которую вытряхнуло из одежды. Привереда смахивает на адигену, но манерам легко обучиться, а дурной характер ни о чем не говорит.
– Спасибо, Тыква.
– На здоровье. – Спорки зевнул. – Что же касается тебя, Рыжий, то ты можешь оказаться и полицейским, и преступником, и моим телохранителем. И все – с одинаковой вероятностью.
– Красиво загнул, – признал Рыжий. – Какой вывод?
– Наслаждайся тем, что ничего не помнишь, – пожал плечами спорки. – Мы оказались в удивительной ситуации: нам все безразлично. Не зря ведь говорят, что чистая совесть – это признак плохой памяти, вот и пользуйся. Мы никому ничего не должны, и нам никто ничего не должен. Мы абсолютно свободны.
– Непривычная мысль.
– Значит, Рыжий, ты слишком занятой человек. А ты что скажешь? – Тыква с улыбкой посмотрел на Кугу. – Не припоминаешь среди своих друзей красивого спорки?
– Нет.
– Тем лучше. Мы можем начать все сначала.
– А если между нами ничего не было?
– Мы можем это изменить.
– Он к тебе клеится, – усмехнулась Привереда.
– Я заметила, – не стала скрывать Куга. – И, кажется, я к такому привыкла.
Все спорки – уроды. Это жесткое определение прикипело к ним намертво, стало их синонимом, их грязной, но заслуженной кличкой. Уроды. Белый Мор жестоко поиграл со своими детьми, сделав их внешность отвратительной для взгляда обычного человека, но выходцев с Куги ужасная болезнь пожалела. Мазнула по ним кисточкой, навсегда окрасив волосы в синий цвет, и больше не тронула. Более того, Мор сделал так, что спорки с Куги отличались удивительной, тонкой красотой, заставляющей сердца сжиматься, а души – петь. Синеволосые очаровывали, и даже адигены, случалось, теряли головы от чар этих прелестниц.
– Ну и ладно!
Привереда резко ускорила шаг.
– Ты далеко?
– Поговорить с Грозным насчет привала, – зло ответила девушка. – Вас ведь не допросишься.

* * *

Считается, что миры Ожерелья – самые старые обитаемые планеты Герметикона – похожи друг на друга, как первосортные, только что извлеченные из ракушек жемчужины. И в этом утверждении есть определенный смысл, поскольку в те далекие времена, когда люди заселяли первые миры, путешествуя среди звезд с помощью Вечных Дыр, никакой иной культуры не существовало – только адигенская. Архитектурный стиль того времени современные эстеты любили обзывать «тяжеловесным», высмеивали его в остроумных статьях и рассуждали о необходимости тотального сноса старинных зданий, забывая о том, что именно могучие стены адигенских городов позволили переселенцам закрепиться в новых мирах. 
Легкомысленность вообще свойственна людям. 
Много воды утекло с тех пор, как Добрые Праведники, возводившие первые столицы Ожерелья, оставили людей. Много воды, и еще больше крови. Закрылись Вечные Дыры, миновали столетия отчуждения, на каждой планете возникли собственные архитектурные стили, и составляющие Ожерелье жемчужины перестали быть одинаковыми. И если старые города еще сохраняли родовые черты, то сферопорты, эти «лица» планет, ворота и визитные карточки, постоянно расширялись и перестраивались, вбирая в себя приметы всех проходящих эпох. Каатианский Шекберг, к примеру, превратился в лоскутное одеяло, в котором старинные кварталы соседствовали с более поздними, выстроенными в стиле «нуво», а те, в свою очередь, перетекали в хитроумные здания «барсо». Радикальные галаниты перестроили Бей-Гатар в современном стиле, навсегда избавившись от наследия ненавистных им адигенов. А вот на Верзи отдали предпочтение роскошному «энтику», украсив Жерн домами с колоннадами и портиками. Небоскребов в стиле «энтик» не построишь, строения получались приземистыми, не выше десяти-пятнадцати этажей, зато надежными. Как и сами верзийцы. 
Надежность вообще была козырем этого мира: во внутренней политике, во взаимоотношениях с соседями, а главное – в финансах. Репутация верзийских банков обеспечивала им непререкаемый авторитет во всем Герметиконе, и каждый человек знал: если хочешь сохранить и преумножить свое золото – неси его верзийцам. Проценты небольшие – а что вы хотите от консерваторов? – зато выплачены будут точно в срок. И люди несли свое золото верзийцам, потому что… 
Надежность, надежность и еще раз надежность. 
– Каатианские дукаты? Неплохо, неплохо… – Уличный меняла, владелец малюсенькой, состоящей из одной-единственной комнатушки лавки, внимательно, но не прибегая к алхимическому анализу, изучил серебряные монеты, после чего поинтересовался: – Цехины или верзийские марки? 
– Ассигнации. 
– Мой курс один тридцать восемь, на один пункт лучше, чем в банке. 
– Поэтому я здесь. 
А еще потому, что обменивать деньги на улицах Жерна совершенно безопасно. Все финансисты Верзи – и уличные менялы, и владельцы крупнейших банков – были членами Золотой Гильдии и не рисковали плутовать, опасаясь позора и пожизненного отзыва лицензии. 
Надежность, надежность и еще раз надежность. 
А еще Жерн был единственным сферопортом Герметикона, на улицах которого, как шутили, чаще рычали тигры, чем слышалась нецензурная брань. Тигров провозили в клетках бродячие циркачи, а за ругань вездесущие полицейские выписывали людоедские штрафы, равные недельному заработку квалифицированного рабочего. Это заставляло следить за языком всех: и местных, и пришлых. Цепарь ты или адиген, честный работяга или бандит – полицейские различий не делали. А сновали они всюду, даже в обязательном для любого большого сферопорта криминальном районе, который в Жерне звался Поднебесьем. И местные боссы Омута воспринимали присутствие стражей порядка как данность: так повелели верзийские дары, а с дарами в адигенских мирах предпочитали не спорить. 
Надежность, надежность и еще раз надежность. 
Неофициальный титул «главного банка Герметикона» ко многому обязывал, и верзийцы тщательно следили за безопасностью мира, не только быстро раскрывая, но и умело предупреждая преступления. «Сундук» – жернская штаб-квартира верзийской жандармерии, – представлял собой четырехугольное шестиэтажное здание мрачноватого серого камня, внушающее уважение одним только видом. Оно занимало целый квартал и было специально выстроено в адигенском стиле, напоминая древнюю крепость – мощную и несокрушимую. И так же, как и во все древние крепости, в «Сундук» можно было попасть не только через ворота – в него вели многочисленные потайные ходы. 
Поворот в неприметный переулок, узенький, но чистенький, тщательно подметенный, несколько шагов и условный стук в дверь: три удара подряд, пауза, еще два удара. Открыли сразу – ждали. И не просто ждали, но точно знали, кто придет, а потому лишних вопросов не задали. 
– Вам назначено. 
– Я знаю. 
А он и не спрашивал. 
Охранник тщательно запер дверь, жестом пригласил следовать за собой и указал на лестницу: 
– Два этажа вниз, направо и все время прямо. 
– Я помню. 
Верзийская жандармерия считалась одной из наиболее эффективных служб безопасности Герметикона, соперничать с ней могли лишь лингийская тайная полиция да Департамент секретных исследований Компании. Мощная организация, напрямую подчиняющаяся Палате Даров, жандармерия держала в узде местных воротил Омута, следила за полицией, занималась разведкой, контрразведкой и всеми вопросами, связанными с безопасностью планеты. Служба в ней считалась среди верзийских адигенов делом столь же почетным, как служба в армии, а потому недостатка в кадрах жандармерия не испытывала. 
Еще одна дверь и еще один охранник – короткостриженый здоровяк из простолюдинов. На этот раз в форме, поскольку подземный коридор упирался в подвал штаб-квартиры. 
– Оружие? 
– Нет. 
Охранник, судя по всему, был натренирован распознавать ложь – обыскивать не стал, кивнул и указал: 
– Третья дверь направо. 
Короткий переход по широкому коридору и вежливый стук в дверь. 
– Можно? 
– Входите. 
Вопреки распространенному мнению, подвалы «Сундука» состояли не только из мрачных камер, в которых томились измученные допросами преступники. Были здесь и вполне комфортабельные помещения, предназначенные для тайных встреч с агентами и осведомителями. Обычно такие переговоры проходили на конспиративных квартирах, и агенты получали вызов в «Сундук» лишь в исключительных случаях. 
– Добрый день. 
– Добрый. 
– Чай, кофе? 
– Я вижу, что у вас много дел, и не хочу отнимать больше времени, чем необходимо. 
– Спасибо за понимание. – Фраза не стала данью вежливости: в голосе прозвучали нотки искренней благодарности. 
На встречу с агентом пришли два офицера. Один знакомый – Сол дер Шост, первый заместитель начальника жернского отделения жандармерии. Второй вспомнился по виденной когда-то фотографии в газете: Фердинанд дер Тук, правая рука главы всей верзийской жандармерии. Держались офицеры спокойно, однако их красные глаза показывали, что последние пару суток дер Шост и дер Тук спали урывками. Если вообще спали. 
«Что же случилось?» 
– Вас рекомендовали как опытного и чрезвычайно ловкого агента, обладающего широчайшими связями в Омуте, – пробасил дер Тук. 
– Благодарю, синьор генерал. 
– Обойдемся без чинов и без имен. 
– Извините. 
Странное, конечно, пожелание, но если дер Туку так удобнее, – пусть будет так. В этой игре правила устанавливает он. 
– Возникла серьезная проблема, – взял слово дер Шост. – Задание будет крайне опасным, не совсем по вашему профилю, но выбора нет. Скрывать не буду: мы поднимаем на ноги всех людей, способных оказать хоть какую-то помощь, однако заинтересованы в том, чтобы информация о случившемся не стала достоянием гласности. 
– Я не первый год служу в жандармерии, адир, все мои задания были секретными и ни об одном из них не узнали газетчики. 
– Вам придется действовать на территории Анданы, – сообщил дер Тук. – Вы ведь знаете этот мир? 
– И очень хорошо. 
Мир Ожерелья, отделенный от Верзи тремя переходами. Анданийские дары крепко дружили со своими верзийскими родственниками, и тот факт, что жандармы не обратились к союзникам за помощью, говорил о секретности миссии гораздо больше, чем присутствие на встрече дер Тука. 
– В чем заключается задание? 
– Необходимо выследить одного нашего ученого, который… – Дер Шост на мгновение замялся. Было видно, что он не первый раз произносит эту фразу, и всякий раз на этих словах его охватывает раздражение. Или злость. – Который решил досрочно прервать действующий контракт. Он покинул секретный научный центр и… и его нынешнее местонахождение неизвестно. Андана – один из возможных миров. 
– Что делать, если я его найду? 
– Через два дня в Анамарак зайдет с дружественным визитом импакто «Зоркий». В сферопорту он пробудет столько, сколько потребуется. Если вы сумеете отыскать цель – обратитесь к капитану корабля. 
– Ученый опасен? 
– Крайне опасен. Убит руководитель исследований – профессор дер Жос. 
– Гораздо хуже, что наша цель – необычайно сильный гипнот, – добавил дер Тук. – Так что вы должны быть предельно осторожны. 
– Спорки? 
– Да. 
Пауза. 
– Нужен только ученый? 
– Нет, – ровно ответил дер Шост. 
А дер Тук вздохнул. 
«Теперь я услышу главное». 
– Что вам известно об эрханских мырах? 
«Ого!» 
– Немного. Естествознание не мой конек. 
– Планету Эрхана открыла Третья Астрологическая экспедиция примерно двадцать лет назад. Она находится на задворках Южного Бисера и в настоящий момент является свободной, колонизировать ее никто не планирует. – Дер Тук помолчал. – В том числе потому, что на планете обитают мыры. 
– Хищники? 
– Романтично настроенные ученые называют их идеальными убийцами, – проворчал дер Шост. 
– Есть основания? 
– Помимо зубов и когтей, мыры обладают развитыми гипнотическими способностями. И если бы их кровожадность не уравновешивалась ленью, они давным-давно съели бы всю эрханскую фауну. – Дер Тук пристально посмотрел на агента. – Примерно семь лет назад Палата Даров санкционировала проведение исследований этих… гм… редких животных. Тайное исследование, как вы понимаете. Мы хотели отыскать способ их… гм… приручения. 
– Верзи хочет колонизировать Эрхану? 
– Верзи хочет приручить мыров. 
«Идеальные убийцы с гипнотическими способностями… Такие зверюги пригодятся и армии, и жандармерии». 
– Насколько я понимаю, попытки предпринимались не только у нас. 
– Совершенно верно. Мыров пытались приручить все, но лишь профессор дер Жос ухитрился отыскать ключ. Он разработал сложную методику воздействия на мозг молодого мыра, которую должен был осуществлять опытный гипнот. Эксперимент длился два года и завершился успехом. Гипноту удалось взять мыров под контроль. 
– А потом он сбежал и прихватил с собой новых друзей. Шесть особей. 
На стол легла фотография цели. 
– Вот тот, кто нам нужен. 
– Приметное лицо. 
– Но оно тщательно скрывается. 
– Приметное лицо и этот большой «багаж» – отыскать нетрудно. 
– Мы тоже так думали, однако ошиблись. Гипноту помогают. – На столе появилась еще одна фотография. – Бегство было прекрасно организовано. 
Профессионал из Омута, гипнот и шесть хищников. Задание действительно непростое. Но самое интересное заключалось в подписях под фотографиями, из которых следовало, что… 
– Получается, профессор дер Жос пал жертвой слепой отцовской любви? 
Дер Шост угрюмо кивнул. Судя по всему, у него это обстоятельство тоже вызывало удивление. Смешанное со злостью. 
– Вы сентиментальны? – Дер Тук поднял брови. 
– Нет. 
– Вот и хорошо. Отправляйтесь на Андану и выследите эту парочку. 

* * *

– Мне было непередаваемо, невероятно хорошо, – негромко продолжила Свечка. – Можно сказать, я познала истинное блаженство.
Она говорила медленно, не скрывая довольную улыбку, но при этом не смотрела Грозному в глаза. То ли стеснялась, то ли просто не хотела.
– Катастрофа произошла в момент оргазма, и все мои чувства, и без того возбужденные, были усилены в тысячу или миллион раз. Я сама превратилась в оргазм, понимаешь? – Короткая пауза. – Нет, ты не понимаешь. Ты и представить себе не можешь, что чувствует женщина рядом с хорошим мужиком, но то, что досталось мне, было в миллиард раз великолепнее. Наслаждение в Пустоте оказалось настолько острым, что мне не хотелось возвращаться. – В глазах Свечки вспыхнули яркие огоньки. – Я не думала о смерти, не боялась ее и не понимала, что она есть, ибо утонула в удовольствии. Пустота стала сладким повидлом, обмазала меня с головы до ног, всосалась внутрь, стала мной, стала моим оргазмом и зажгла так, как никогда раньше. И если бы не вы, я получила бы в подарок вечность, полную чистого удовольствия.
– Смерти не было? – заинтересованно уточнил Грозный.
– Только экстаз.
– Тебе повезло.
– Не совсем. – Губы Свечки дрогнули, почти скривились, как от боли. – Ведь мне хочется вернуться.
– Но ты понимаешь, чем это закончится.
– Понимаю, – согласилась девушка. – Но не знаю, как буду жить дальше. Меня тянет…
– Пройдет время, и воспоминания потускнеют.
– Только не эти.
– Хорошее забывается быстрее, чем плохое.
– Это не хорошее, – тихо ответила Свечка. – Это сверхъестественное, а потому – незабываемое. – Она вздохнула, словно говоря: «Да ничего ты не понял!», улыбнулась и почти весело спросила: – А что видел ты?
И Грозный, к некоторому удивлению девушки, кокетничать не стал.
– Я растерялся, – честно ответил он.
– И все?
«Какая ерунда: растерялся!»
– Да как тебе сказать… – Он потер затылок. – Я ничего не помню о себе, не знаю, кем был и каким был. Время в Пустоте – единственный мост ко мне настоящему. Точнее – ко мне прошлому. Я знакомлюсь с собой, снова и снова прокручивая в памяти свое поведение в Пустоте, анализируя свои чувства, эмоции… Я совершенно точно помню, что не боялся смерти. Или думал, что не боюсь смерти. Или даже хотел…
Грозный замолчал.
– Хотел умереть? – участливо спросила Свечка.
– Судя по всему, я так часто думал о смерти, что мысль потеряла остроту. Я считал, что останусь спокойным до конца, а потом… растерялся. Я пытался разговаривать с Пустотой, задавал ей вопросы, говорил, не переставая, как спятивший граммофон. Я растерялся. И помню, мне стало стыдно.
– Ты мечтал о смерти…
– Возможно, – признал Грозный.
– А там, в Пустоте, вдруг понял, что не хочешь умирать, – мягко продолжила девушка. – Что же в этом постыдного?
Мужчина прищурился, но промолчал, не мешая Свечке говорить.
– Ты не помнишь ничего из прошлого, не знаешь, почему мечтал о смерти, но достойно встретил Пустоту, и… И ты ее победил.
– Что?
– Ты не растерялся, Грозный, – улыбнулась девушка, беря мужчину за руку. – Ты настолько силен, что даже на самом краю продолжал думать и анализировать. И ты понял, что спешил не туда. Ты разобрался в себе, Грозный, тебе невероятно повезло.
– Разобрался и обо всем забыл?
– Ты вспомнишь. – Свечка мягко провела ладонью по его щеке. – Ты ведь сильный.
– Не помешала?
Громкий женский голос прозвучал совсем некстати, но Свечке хватило выдержки не отдернуть руку. Она медленно повернула голову, посмотрела на стоящую в трех шагах Привереду и неспешно ответила:
– Нет.
Грозный же на появление нахалки вообще никак не среагировал: продолжил напряженно смотреть на Свечку, словно ожидая продолжения разговора.
– Обнимаетесь?
– Болтаем.
– Секретничаете? – Привереда приблизилась на пару шагов.
– Нет.
Свечка опустила руку, Грозный усмехнулся.
– О чем не секретничали?
Упорство, с которым Привереда возвращалась к этой теме, говорило об одном: подсмотренная сценка выбила ее из колеи. То ли жест Свечки оказался слишком неожиданным, то ли слишком неприятным, но факт оставался фактом: Привереда на какое-то время потеряла контроль над собой.
– Так о чем вы шептались?
– О том, что вы не доверяете Грозному, – легко ответила Свечка. – Пошли на поводу у Рыжего, о котором тоже ничего не знаете, и раскололи команду.
– Мы никогда не были командой.
– Мы стали, оказавшись здесь.
– Допустим, – сдалась Привереда. И покосилась на Грозного: – Тебя это беспокоит?
– Когда я очнулся, меня беспокоили ребра. Я их проверил и выяснил, что переломов нет. С тех пор все в порядке.
Свечка рассмеялась, Привереда порозовела, но сдержалась.
– Я видела, как ты снимал одежду.
– Теперь я буду тебе сниться, – прокомментировал Грозный.
– Не слишком ли ты о себе возомнил? – не стерпела Привереда. – В конце концов…
– Что бы я о себе не возомнил, это я возомнил о себе. И тебя никто не заставляет слушать.
Свечка думала, что резкая отповедь вызовет скандал, что Привереда обязательно ответит лысому, но та лишь вздохнула:
– Я всего лишь хотела сказать, что у тебя очень дорогой тельник, Грозный. Цапа потертая, свитер грубый, а тельник – из маринорского батиста с изящной ручной вышивкой.
– И что это значит?
– Ты – адиген.
– Или я ограбил адигена.
– И повесил себе на шею его золотой медальон с Добрым Маркусом? Не смеши меня. – Привереда оправилась от удара и вернулась к ироничному тону. – Ты ничего не помнишь, но характер не изменишь. Я ведь вижу, как ты себя ведешь: единолично принимаешь решения, жестко ставишь на место тех, кто пытается бросить тебе вызов, и заботишься о тех, кто с тобой. Ты адиген, Грозный, хочешь ты того или нет, но ты адиген.
– А у тебя слишком буйная фантазия?
Привереда улыбнулась и ровно произнесла:
– Тебе не нравится моя брошь.
Жакет девушки украшала небольшая, но искусно выполненная роза, в золотых лепестках которой поблескивали три рубина.
– Не нравится, – подтвердил, после паузы Грозный, вызвав изумленный взгляд Свечки. – Кажется, я терпеть не могу розы.
– Я немного разбираюсь в людях, – продолжила Привереда. После чего сняла брошь, спрятала ее в карман, помолчала, и негромко закончила: – Теперь ты перестанешь смеяться над моими «фантазиями»?
Красивый, хорошо продуманный ход не мог не вызвать одобрения.
– Ты молодец, – признал Грозный. – Но что скажешь о наручниках?
– Их никто не видел.
– Следы говорят сами за себя.
– То есть ты согласен с Рыжим?
– Только в том, что он говорил о наручниках. Преступником я себя не ощущаю.
– Ты ничего не помнишь, – заметила Свечка.
– Адигены часто попадают в странные ситуации, – махнула рукой Привереда. – Возможно, тебя взяли в плен политические враги.
Она добилась главного: перевела разговор на Грозного и адигенов, о которых можно рассуждать часами, она надеялась, что увлекшиеся собеседники раскроются, но ошиблась. Стоило Привереде расправить крылья, как ее тут же вернули на землю.
– А что скажешь о себе? – поинтересовался Грозный, проигнорировав замечание о политических врагах. – Ты внимательна, наблюдательна и умна. Неужели не пыталась разобраться с собой?
– Или не хочешь с нами делиться? – поддакнула Свечка.
Огрызаться на белокурую Привереда не стала – не время, сейчас Грозный ей доверяет. И вместо зубов продемонстрировала девушке дружескую улыбку:
– Почему же? Охотно поделюсь.
– Мы слушаем.
«Мы»! Похоже, эти двое окончательно спелись.
– У меня нет обручального кольца, значит, скорее всего, я не замужем, – ровно произнесла Привереда. – Правда, в некоторых мирах носить кольца не принято, но мне кажется, что я с Ожерелья, а не из какого-нибудь захолустья.
– Или ты сбежала из захолустья в Ожерелье, – поддела нахалку Свечка.
– Или так. – Привереда оставила шпильку без внимания. – Одежда на мне дорогая, модная, украшения подобраны со вкусом, но они достаточно скромны. Платок и белье без монограмм, однако качество ткани хорошее… Скорее всего, я простолюдинка, но не из бедных. Или дочь богатого коммерсанта, или же у меня собственное предприятие.
– Я поставил бы на второе, – хмыкнул Грозный. – Ты весьма энергична.
– Спасибо.
– Остается один вопрос, – добавила Свечка. – Что тебе нужно от Грозного?
Ответить девушка не успела.
Увлекшись разговором, они существенно сбавили темп, позволив Рыжему, Тыкве и Куге догнать себя. Привереда ожидала, что спутники присоединятся к беседе, но услышала:
– Тихо!
И тут же увидела, как Тыква прижимает к губам указательный палец.
– Тс-с…
– Что…
– Тихо!
Рыжий выразительно посмотрел на Привереду и вытащил из поясной кобуры небольшой черный пистолет.
– Еда, – прошептала Куга.
Чуть впереди каньон сужался шагов до пятидесяти, и отвесные скалы буквально нависали над рекой, оставляя для прохода метров по десять с каждой стороны бурного потока. Берега были усеяны крупными камнями, идти по которым было весьма тяжело, однако путники не думали о предстоящих трудностях, потому что на террасе, тянущейся вдоль противоположного берега, беззаботно щипал траву горный козел.
– Мы с подветренной стороны, – прищурился Грозный. – Он не почует.
– Мясо, – облизнулась Привереда. – Я не отказалась бы от мяса. И от хлеба тоже.
– От яблока или апельсина, – поддержала ее Свечка. – Я согласилась бы на что угодно.
До сих пор путешественники гнали мысли о еде: к чему ныть о недостижимом? Никаких животных они не видели, а редкие птицы парили слишком высоко. Растения тоже не радовали: хвойники походили на сосны, лиственные на клены, кусты определению не поддавались, но орешника среди них не оказалось. Короткий разговор о еде, состоявшийся в самом начале путешествия, закончился предположением, что им придется ловить рыбу, и надежда на реку подбадривала путников всю дорогу. Теперь же они увидели нечто весьма интересное.
– Мясо!
– Сейчас я его убью, – рисуясь, пообещал Рыжий.
Они с Тыквой прошли вдоль берега, оказавшись напротив козла, и остановились. Спорки пригнулся, опершись руками о камень, а Рыжий, используя спутника в качестве упора, стал целиться в добычу. Куга отправилась с мужчинами и теперь стояла рядом, напряженно ожидая развязки.
– Не надо стрелять! – неожиданно бросил Грозный.
– Что?
Свечка и Привереда изумленно посмотрели на лысого.
– Встаньте под скалу! Укройтесь! – велел им Грозный, а сам быстро, но бесшумно подбежал к охотникам. – Не надо стрелять.
– Не мешай, – огрызнулся Рыжий.
– Ты его спугнешь, – поддержал приятеля Тыква.
– Почему? – поинтересовалась Куга.
– Мы на дне каньона. – Грозный обвел рукой скалы. – Если пальнете, вызовете камнепад.
Куга испуганно вздрогнула. Козел продолжал невозмутимо щипать траву.
– Я хочу есть, – процедил Рыжий.
– Все хотят. Но убиваться ради этого не стоит.
– Хватит командовать!
– Грозный, не сейчас, – подал голос Тыква.
– Не дергайся!
Рыжий замер и на выдохе, как положено, начал давить на спусковой крючок. Грозный сделал шаг к скале.
– Куга, отойди!
– Я… – Девушка беспомощно развела руками. Она выбрала Тыкву и не хотела его покидать.
– Куга!
Выстрел заставил девушку вскрикнуть и подпрыгнуть на месте. Козел недоуменно посмотрел вниз, чем вызвал законное негодование Тыквы:
– Ты промахнулся!
– Из-за гребаного Грозного!
– Стреляй еще!
– Сейчас…
Первый камень упал в трех шагах от Рыжего. Не очень большой – с конскую голову, он тем не менее произвел нужное впечатление: Рыжий заорал и, выронив пистолет, бросился под защиту скал. Следующие булыжники рухнули в воду, подняв облако брызг, а гул продолжал нарастать.
– Камнепад! – Тыква припустил за Рыжим. – Спасайся!
– Я…
Куга осталась совсем одна. И не просто осталась – ее парализовало. Девушка понимала, что должна бежать, но не могла пошевелиться. Видела летящие камни, но продолжала стоять. И тонула в страшном, все нарастающем гуле.
– Ядреная пришпа!
Грозный издал не крик – настоящий рык разъяренного зверя. В три прыжка добрался до замершей девушки, схватил ее в охапку и стремительно, как показалось перепуганной Свечке – едва ли ни одним шагом, – вернулся под защиту скалы.
– Мужик! – ахнула Привереда.
А там, где только что стояла Куга, шарахнул о землю многотонный валун.
– Мама, – прошептала синеволосая.
– Стой здесь!
– Что? – Девушка бессмысленно таращилась на спасителя. – Не уходи.
– Стой здесь и не шевелись! – Грозный чуть подался вперед, посмотрел на падающие камни, что-то прикинул, вновь рыкнул: – Ядреная пришпа!
И покинул убежище.
– Нет!!!
Три крика слились в один. Свечка, Привереда и Куга завопили одновременно, однако остановить Грозного не смогли. Да и не следовало ему останавливаться, потому что каждое его движение было рассчитано до миллиметра. И скорость тоже. И повороты. И редкие остановки. Казалось, Грозный успел пересчитать весь каменный поток, вычислить, когда и в какое место рухнет очередная глыба, и проложить под смертоносным дождем оптимальный путь. Вот он обогнул только что свалившийся камень. Вот остановился, нагнулся, подхватил что-то с земли и сразу же бросился в сторону, уходя от очередного «подарка» потревоженной скалы. Вот он прыгнул. Потом еще раз, и еще. Вновь остановился, плавным и очень спокойным движением вскинул правую руку, в которой…
Грохнул еще один выстрел.
Ошарашенная Привереда посмотрела вверх, куда был направлен ствол пистолета, и ойкнула, увидев заваливающегося набок козла. Зверь остался на террасе, тоже пережидал камнепад, и был замечен Грозным. И не просто замечен.
– Что же он за человек?
А лысый мужчина уже бежал обратно, подальше от второй порции потревоженных камней.
– Вы как?
Глаза горят, на губах усмешка, вид – бешеный. Но довольный, довольный…
– Ты идиот! – Свечка перестает сдерживаться. Подлетает к Грозному и трясет его за плечи. – Идиот! Идиот!
– Спасибо. – Куга плачет. Сидит, прижавшись боком к скале, и размазывает по лицу слезы. – Спасибо, спасибо…
– Ты его убил. – Привереда пронзительно смотрит на Грозного.
– Я знаю, – коротко отвечает тот и смотрит на зажатый в руке пистолет так, словно встретил старого друга.
– Зачем ты бросился под камни?
– Понял, что успею. И еще понял, что козел собрался удирать.
– И пусть бы удрал! – Свечка отступила. – Пусть бы ушел этот проклятый козел. Пусть!
И услышала спокойное:
– Нам нужна еда.
Грозный ответил негромко, однако был услышан, а это означало, что гул прекратился. Разозленные скалы выплюнули на незваных гостей все, что приготовили, и можно выйти из укрытия.
– Все живы? – осведомился подбежавший Рыжий.
– Какая заботливость.
Тыква стыдливо промолчал, а Рыжий попробовал ответить:
– Я все равно считаю…
– Заткнись. – Привереда сверкнула глазами и тут же улыбнулась, заметив, как вытянулось лицо Рыжего при виде вооруженного Грозного.
– Ты… – Рыжий сглотнул. – Ты нашел мой пистолет?
Его руки вдруг задрожали.
– Я ведь говорил, что не нужно стрелять, – мягко произнес Грозный.
– Ты… Ты был прав. – На Рыжего было жалко смотреть. – Извини.
– Буду очень признателен, если впредь ты станешь прислушиваться к моим советам. – Грозный выдержал паузу. – Мы договорились?
– Да, – пообещал Рыжий. – Буду.
– Очень хорошо. – Грозный взял оружие за ствол и протянул его Рыжему. – Это твое.
– Спасибо.
Подавленный Рыжий принялся неловко запихивать пистолет в кобуру.
«Мужик, – прошептала про себя Привереда. – Мужик! – И покосилась на Свечку: – Даже не надейся, девочка, эта дичь не для тебя!»
– Тыква!
– Да.
– Поднимитесь с Рыжим на террасу и принесите сюда козла, – распорядился лысый.
– Мы его убили? – удивился спорки.
– Он его убил. – Привереда ткнула пальцем в Грозного. – А вы едва все не испортили.
– Дамы! – Грозный посмотрел на девушек. – У нас будет большой привал. Но не здесь, а чуть дальше, где скалы расходятся. И еще…
– И еще кое-что от меня! – Заплаканная Куга подошла к Тыкве и влепила ему пощечину.

Подъем на террасу получился труднее, чем казалось на первый взгляд, да и располагалась она, как выяснилось, выше ожидаемого. И выступы, на которые опирались мужчины, норовили оказаться ложными, не частью скалы, а небольшими камнями, случайным образом прилепившимися к прочной тверди. Рыжий соскальзывал два раза, и лишь ловкость Тыквы не позволила ему позорно свалиться вниз.
– Обратный путь будет сложнее, – отдышавшись, заметил Тыква.
– Ты, судя по всему, и раньше в горы карабкался, – ответил Рыжий только для того, чтобы хоть что-то сказать. К тому же ему было неприятно, что спорки оказался ловчее.
– Может быть. – Тыква подошел к краю террасы и плюнул вниз.
– Помню-помню, ты ничего не помнишь.
– И мне это нравится. – Спорки помолчал. – А ты еще не привык?
– Грозный меня поимел, – сменил тему Рыжий.
– И как ощущения?
– Бесит.
– Но он действительно убил козла. – Тыква по дошел к туше и покачал головой. – И пистолет тебе вернул.
– Это как раз логично, – неохотно процедил Рыжий.
– Ты же говорил, что он преступник.
– Преступник, но не дурак. Оставь он пистолет себе, этой же ночью мы связали бы его и… и, скорее всего, бросили бы.
– Пожалуй, – подумав, согласился Тыква. – Я бы подписался.
– А ему нужно заручиться нашим доверием. – Рыжий потер подбородок. – Пистолет у меня, но главный все равно он.
– И тебя это бесит, – припомнил спорки. – Извини, дружище, ничем не могу помочь.
– Согласен ему подчиняться?
Спорки помолчал, задумчиво почесывая круглую голову, после чего ответил:
– Он добыл одежду для Свечки, спас Кугу и убил козла. Привереда, конечно, стерва, но она права: с Грозным спокойнее. – Тыква вновь сплюнул, на этот раз себе под ноги. – Знаешь, Рыжий, мне действительно нравится ничего не помнить, действительно нравится чувствовать себя абсолютно свободным человеком, но это не значит, что я не хочу выжить. Хочу. Очень хочу. И Грозный кажется мне надежным компаньоном.
– А меня смущает то, что он убил козла, – хмуро произнес Рыжий. – Завалить такого зверя из моего пистолета очень трудно. В упор, шагов с пяти-десяти еще куда ни шло, но с шестидесяти метров – нет. Нужно попасть в голову или сердце, поэтому я и промазал – целил в сердце.
– А почему не в голову?
– Ею вертят. К тому же у таких тварей прочный череп, а пуля будет на излете.
– То есть ты все делал по науке и облажался. А наш грозный друг…
– Наш грозный друг влепил пулю точно в глаз, видишь? – Рыжий указал на рану. – Без подготовки, не особенно целясь, стоя под камнепадом.
– Ему повезло, – пожал плечами Тыква. – У везучих людей и в почках бриллианты.
– Или же наш грозный друг – бамбальеро.
– Или так, – согласился Тыква. – Адигены уважают Хоэкунс.
Через сто пятьдесят шагов скалы разошлись настолько, что между ними и речкой сумела разрастись приличных размеров роща местной разновидности кедра – идеальное со всех точек зрения место для привала. Привереда предположила, что Грозный знал о нем заранее, и шутка слегка расслабила напуганных последними событиями женщин. Приободрившаяся Свечка поинтересовалась, нет ли у него поблизости охотничьего домика, а Куга заикнулась насчет слуг. И оказалась провидицей, потому что Грозный, внимательно оглядев рощу, приказал идти за хворостом.
– У нас будет костер?
– Я не в настроении есть сырое мясо.
– А как мы сделаем костер?
– Подожжем дрова.
Привереда поняла, что обсуждать детали Грозный не собирается, а потому закончила разговор самым правильным способом: отправилась собирать хворост. За этим она, наконец, смогла поделиться с подругами переполняющими ее чувствами:
– Не похоже, чтобы раньше я занималась чем-нибудь подобным.
– А из цеппеля выпадать приходилось? – язвительно осведомилась Свечка.
Привереда бросила на соперницу высокомерный взгляд и холодно ответила:
– Ни голой, ни одетой.
– В таком случае наслаждайся новым опытом.
– А вам не кажется, что Грозному все это не впервой? – подала голос Куга.
– Падать с цеппеля?
– Путешествовать по горам.
– Может, он охотник, – предположила Привереда. – Адигены это любят.
– Или…

– Экстренный выпуск! Знаменитый путешественник возвращается из опаснейшей экспедиции на Тутомар! 
Мальчишка хватает протянутый медяк и сует ей в руки газету. На первой полосе фотография: лысый мужчина хмурится в объектив, а рядом с ним жизнерадостно улыбаются два офицера Астрологического флота. Большие золотые погоны не оставляют сомнений в том, что офицеры эти – весьма высокого ранга. 
«Самая дальняя планета Северного Бисера раскрывает свои тайны знаменитому…» 

– Куга!
– Что? – Синеволосая тряхнула головой и вытаращилась на Привереду.
– С тобой все в порядке?
– Я… Мне… – Куга хрустнула пальцами.
– Ты что-то вспомнила?
– Мне показалось, что я видела Грозного. В газете.
– Ты работала в газете?
– Нет, я ее читала… О нем.
– Его разыскивали?
– Его превозносили… Он путешественник… – Синеволосая потерла лоб. – Все расплылось.
– А имя?
– Не успела увидеть.
– Жаль. – Привереда вздохнула.
– В любом случае, Грозный – человек опытный, – произнесла Свечка.
– По-моему, Куга имела в виду другое, – догадалась Привереда. И посмотрела на синеволосую: – Когда ты говорила об опыте Грозного, ты хотела сказать, что он все вспомнил?
– Я бы не удивилась.
– Вряд ли, – не согласилась Свечка.
– Почему?
Белокурая выпрямилась, помолчала, после чего ответила:
– Я читала в какой-то книге, что человеческая память похожа на корабль: есть надстройки, верхние палубы, а есть корпус, основное. Мы не видим надстройки, не видим себя, но все наши знания и умения остались при нас, вот Грозный ими и пользуется.
– Надо было назвать его Крейсером.
– Чушь какая, – проворчала Привереда. – Надстройки, палубы… Или мы все помним, или нет.
– Но ведь ты знаешь о Герметиконе.
– Я…
Привереда замолчала, и некоторое время девушки собирали хворост молча.
За время их путешествия солнце успело подняться в зенит, и теперь висело прямо над каньоном. Однако особенной жары не принесло – посылаемое звездой тепло сжирала прохлада бурной реки. Поработав, девушки вновь собрались вместе, и Привереда продолжила разговор:
– Слушай, Свечка, а в той книге…
– Я не помню ее название, – тут же сообщила белокурая.
– Неважно, – отмахнулась Привереда. – Там говорилось, когда память вернется?
– Иногда она возвращается сама по себе: проходит время, и человек все вспоминает, – медленно ответила Свечка. – Иногда помогают образы прошлого: знакомые лица, предметы, слова…
– То есть идея Тыквы насчет ассоциаций была не такой уж и глупой?
– Получается. – Свечка отбросила с лица прядь волос. – А еще там писали, что память может вернуться в момент сильного душевного потрясения. То есть клин вышибается клином.
– Ага! – Привереда тут же переключилась на Кугу: – Тебя сегодня прилично потрясло, ведь так?
– Так, – не стала спорить синеволосая.
– И что?
– Ничего.
– Не вспомнила?
– Нет.
– Жаль, что тебя камнем не приложило…
– Привереда! – возмутилась Свечка.
– Я пошутила. – Нахалка с отвращением посмотрела на кучу хвороста и прошлась вдоль присевших на камни спутниц. – Как думаете, Грозный сильно волновался, когда спасал Кугу?
– Я бы не сказала, – отозвалась белокурая.
– И стреляет он блестяще, – задумчиво протянула Привереда.
– Намекаешь, что он все-таки преступник?
– Не намекаю, предлагаю подумать. – Привереда присела около задавшей вопрос Куги. – Что мы будем делать, если он окажется преступником?
– Ты говоришь только о Грозном, – заметила Свечка. – Складывается впечатление, что ты делаешь это специально.
– Еще скажи, что я влюбилась, – огрызнулась Привереда.
– Скажу, что ты не хочешь говорить о себе, – продолжила белокурая.
– О себе я все сказала.
– Так уж и все?
– Когда вы успели так возненавидеть друг друга? – меланхолично поинтересовалась Куга. – Не сумели поделить Грозного?
– Заткнись.
– Заткнись.
– От моего молчания ничего не изменится. – Синеволосая поднялась и взяла в охапку свою кучу хвороста. – Грозный, как я заметила, не любит ждать. Так что советую поторопиться.
Небольшая полянка, которую лысый определил местом для лагеря, встретила собирательниц запахом дыма, потрескиванием умирающего в костре дерева и равномерным стуком. Избавившись от груза – Свечка не забыла подбросить в огонь несколько принесенных веток, – девушки отправились на поиски Грозного и обнаружили его сидящим на большом валуне. В правой руке мужчина держал средних размеров булыжник, которым аккуратно и очень сноровисто, стучал по другому камню, черному, прижатому к валуну. Услышав девушек, Грозный оставил свое занятие и повернулся:
– Как все прошло?
– Отлично, – опередила Свечку Привереда. – Принесли много, и там еще осталось что собрать. На всю ночь хватит.
– А я подбросила веток в костер, – доложила белокурая.
– Очень хорошо, – одобрил Грозный.
В отличие от спутниц, которых работа не заставила расстаться хотя бы с частью одежды, лысый сидел на валуне обнаженным по пояс. Широкий в плечах, широкий в кости, он напоминал борца – неброского, не обладающего рельефной мускулатурой силача, способного и соперника любого завалить, и быка опрокинуть точным ударом.
– Что делаешь? – поинтересовалась Куга, сообразив, что разглядывать полуголого мужчину, мягко говоря, неприлично.
– Здесь много обсидиана, – коротко, но непонятно ответил Грозный.
– И что?
– Далеко же вы забрались!
– Мы ноги истоптали!
– Не козел, а самый настоящий боров!
– Тяжел,  подлец!
Ломать палку и привязывать к ней тушу, например, своими ремнями, Рыжий с Тыквой не стали. То ли не додумались, то ли поленились. Тащили, ухватив за ноги, а потому изрядно умаялись.
Бросив козла у камня, они демонстративно выдохнули, показывая девушкам, как трудно далась им победа, после чего Рыжий осведомился:
– Слышь, Грозный, а как будем разделывать добычу? Неужели пистолетом?
– Ха-ха, – заученно расхохотался Тыква.
Грозный чуть приподнял брови, внимательно посмотрел на мужчин, после чего сделал вывод:
– Репетировали?
– Неважно, – задиристо ответил Рыжий. – Вопрос-то правильный.
– Как? – добавил Тыква.
– Сейчас покажу.
Грозный отвернулся, ударил по зажатому в левой руке камню еще пару раз, после чего положил булыжник, легко спрыгнул с валуна, подошел к туше, на ходу перекладывая в правую руку плоский черный камень, задрал козлу голову и резанул по шее. Шкура разошлась в стороны.
– Хня мулевая, – пробормотал ошарашенный Тыква.
Куга вздрогнула и отвернулась, Свечка осталась невозмутима, Привереда зло расхохоталась, а униженный в очередной раз Рыжий побледнел.
– Не хня, а обсидиановый нож, – объяснил Грозный, показывая спорки пятиугольную бритву с тонкими, необычайно острыми краями. – Не ругайся при женщинах.
– Где ты этому научился? – спросила Куга.
– Понятия не имею. – Грозный оценивающе оглядел спутников. – Привереда и Свечка помогут мне с тушей, а вы трое отправляйтесь за хворостом – нам понадобится много дров.

* * *

– Все в порядке, синьор Вальдемар?
– Что? Э-э… да. – Поднявшийся на мостик Осчик на мгновение смутился, но все-таки ответил на вопрос Хеллера с улыбкой. – Все в порядке.
– Очень хорошо, синьор Вальдемар. – Петер вздохнул. – Вы заставили нас беспокоиться.
– Кажется, во время перехода я отключился?
– Вы поймали Знак, – подтвердил старпом.
Рулевой усмехнулся, и Осчик понял, что изрядно повеселил цепарей. Неприятно, конечно, но что делать – такова реальность межзвездных переходов. Вальдемар покосился на рулевого – тот мгновенно стер с физиономии усмешку – и с деланым равнодушием поинтересовался:
– Долго я пробыл без сознания?
– Почти десять часов.
– Прилично.
– За это время не произошло ничего интересного, синьор Вальдемар. Мы легли на курс и благодаря попутному ветру преодолели почти шестьсот лиг.
Учитывая, что «Черный Доктор» был под завязку нагружен да еще нес под пузом грузовую платформу, пройденное расстояние оказалось весьма большим.
– Я впечатлен, – признался Осчик.
– Мы все удивились, – кивнул Петер. – Пока Ахадир добр к нам.
– Будем надеяться, что его благосклонность не иссякнет.
– Совершенно с вами согласен, синьор Вальдемар.
Петер Хеллер поразительно походил на своего капитана – Жака Вандара. Такое же круглое дунбегийское лицо с носом-картошкой и маленькими, потерявшимися в толстых щеках глазками. Лет ему было заметно меньше, а потому сначала Вальдемар принял Петера за сына Вандара и сильно удивился, узнав, что они не родственники. С Осчиком Хеллер вел себя подчеркнуто вежливо, а в отсутствие капитана – подобострастно, грубо намекая, что не прочь выслужиться перед крупной шишкой из всемогущей Компании. Вальдемар показал, что все понимает, но авансов пока не давал.
– Можно распорядиться насчет кофе?
– Кофе? Разумеется…
Однако отдать приказ Хеллер не успел.
– Как тебе Ахадир, Вальдемар? – Жак Вандар взошел на мостик по-капитански: широким, уверенным шагом, и мгновенно наполнил помещение громогласным голосом. – Нравится? И это только начало. Кто говорил о кофе? Петер, распорядись! Мне большую кружку! Рулевой! Ты не сбился с пути? Вальдемар, мы говорили об Ахадире!
– Он кажется мне темным.
– Ха-ха-ха! Темным! Петер, ты слышал? Темным! Это потому, что сейчас ночь, чтоб меня манявки облепили, самая настоящая ночь. Ты слишком долго спал, Вальдемар. Петер, ты распорядился насчет кофе? Вальдемар, познакомься с Даном. Дан, это Вальдемар.
Следом за капитаном на мостик поднялся худощавый мужчина лет тридцати на вид, с очень узким, словно сдавленным прессом лицом. У мужчины были длинные темно-русые волосы, которые он вязал в хвост, тонкие усики и редкая бороденка, от которой, по-хорошему, имело бы смысл избавиться. Но больше всего Осчику не понравилась одежда узколицего: темно-зеленая форма лингийского егеря со споротыми нашивками. Консервативных адигенов с Линги галаниты почитали недругами, бесились при одном их упоминании, а потому форма вызвала у Осчика понятное отвращение.
– Вальдемар, позволь тебе представить лучшего разведчика пограничья – Дана Баурду. Парень родом с Игуасы и способен выследить даже ночную живку! Дан?
– Способен, кэп.
– А что я говорил?
Осчик молча протянул руку – ладонь следопыта оказалась узкой, но твердой, как доска, – и поинтересовался:
– Мы собираемся охотиться?
– Мы собираемся захватить одно укрепленное место, Вальдемар, а для этого требуется серьезная подготовка, чтоб меня манявки облепили. Дан и его ребята проползут в любую щель, срисуют всех врагов, вернутся, расскажут нам, куда идти, а после вырежут охрану… Кофе! Отлично! – Вандар шумно хлебнул горячего напитка, после чего кивнул на окно: – Горы! Те самые. Мы почти у цели, Вальдемар. Скоро заиграет музыка!
Осчик взял у Хеллера свою кружку – куда более скромную, нежели капитанский жбан, – медленно прошелся вдоль окон мостика, разглядывая едва угадывающиеся в предрассветном сумраке очертания гор, и задумчиво протянул:
– Надеюсь.
– Ты слышал, Петер? Вальдемар надеется! Да я в этом уверен, чтоб меня манявки облепили! Выше нос, Вальдемар, мы войдем в историю!
Хеллер уныло кивнул, Баурда выдал нейтральную улыбку, и Осчик понял, что подчиненные терпят капитана через силу. Впрочем, точно так же, как и он сам.
Вандар был нахрапист, нагл и бесцеремонен. Шумен. Дурно воспитан. Он производил впечатление недалекого и туповатого цепаря, которого не сложно обвести вокруг пальца, но, к огромному удивлению Осчика, оказался замечательным переговорщиком, умеющим настоять на своем. Вандар заставил Компанию оплатить все расходы по экспедиции, вытребовал роскошный аванс – в золотых цехинах, разумеется, иной валюты дунбегиец не признавал, – а напоследок заполучил в свое распоряжение новейший цеппель, поскольку его судно взять все снаряжение не могло, а лететь на двух кораблях Вандар отказывался. «Черный Доктор», всего год как покинувший эллинг Бей-Гатара, предназначался для проведения длительных самостоятельных экспедиций на неизведанные планеты. Эту модель лучшие инженеры Компании разрабатывали почти десять лет. Цеппель получился быстрый, вместительный, способный брать дополнительную грузовую платформу, другими словами, позволял галанитам на равных конкурировать с исследовательскими рейдерами Астрологического флота, и вот конфуз: первый же прошедший испытания корабль поступил под командование Вандара.
Ирония судьбы, иначе и не скажешь.
У Осчика, истинного галанита и патриота Компании, эта ситуация вызывала праведный гнев, и он с трудом сдерживался, глядя на самодовольную харю Вандара, мечтал врезать по ней чем-нибудь тяжелым, разбить до крови, стереть с губ ухмылку, но… Но все это потом.
Потому что сейчас у проклятого дунбегийца был сильный козырь.

* * *

Первыми заселенными людьми мирами, если не считать Изначальный, разумеется, стали девять планет Ожерелья. Девять ярких миров, фундамент которых закладывали Добрые Праведники и Первые Цари, девять жемчужин среди миллиардов звезд и планет. Миры Ожерелья прошли через все эпохи Герметикона, помнили кровавые войны и ужасы Белого Мора, правление императоров и долгую, растянувшуюся на сто пятьдесят лет Эпоху Второго Распада, во время которой люди почти потеряли надежду на восстановление межзвездных путешествий. И не просто помнили, а с честью преодолели выпавшие на их долю испытания. 
Ожерелье было богатым и густонаселенным – почти по миллиарду жителей на каждой планете, – лидером в науке, экономике и политике. Другими словами, миры Ожерелья были самыми влиятельными игроками за карточным столом Герметикона. Но не единственными игроками, поскольку в затылок старым планетам все сильнее дышали молодые конкуренты. Хансея, Жухаза, Бахор, Крандага… их освоение началось значительно позже – во времена Инезирской династии и Белого Мора, они были оторваны от Ожерелья в течение сотен лет, но сумели создать собственные, весьма развитые цивилизации, и наступление Этой Эпохи встретили во всеоружии. Молодые и дерзкие планеты Бисера активно развивали промышленность и межзвездную торговлю, а их сферопорты были столь велики, что в них легко мог затеряться цеппель, капитан которого не желал привлекать к себе лишнего внимания. 
– Хеллер! 
– Да? 
– Машину проверил? Что это были за шумы, о которых докладывали позавчера? 
– Заменили пару подшипников. 
– Дорого? 
– Не очень. – Хеллер усмехнулся. – Проверка встала дороже, потому что пришлось вызывать портовую бригаду. 
Вандар поморщился: 
– За что мы платим шифбетрибсмейстеру? 
– Я не знаю. 
– А я знаю, чтоб меня манявки облепили! Мы платим, чтобы этому ленивому кретину было на что пить в кабаках! 
– Не так уж много мы ему платим, – пробубнил старпом. 
К счастью для Петера, отвлекшийся Вандар не расслышал его бормотания. 
– Что ты сказал? 
– Я говорю, что полностью согласен: нам нужен новый шифбетрибсмейстер. 
– Но где взять толкового? – вздохнул Вандар. 
– Хороший механик – большая редкость. 
– Вот именно, чтоб меня манявки облепили. Вот именно. 
Грамотный шифбетрибсмейстер к капитану с сомнительной репутацией не пойдет, найдет, к кому наняться, – толковые профессионалы в портах не задерживаются, и платят им наравне с астрологами. Вот и приходилось довольствоваться теми, от кого отказались крупные компании и удачливые торговцы. А отказывались они лишь от ленивых кретинов. 
Вандар посопел, разглядывая невозмутимого Хеллера, после чего вздохнул и сообщил: 
– Буду после обеда. 
И покинул мостик, оставив помощника самостоятельно разбираться с повседневными заботами. Впрочем, такое повторялось в каждом порту. 
Петер проворчал себе под нос короткое ругательство, подошел к лобовому окну гондолы, проследил за тем, как спустившийся на лифте Вандар уселся в повозку – «Знаю я твои дела, скотина!», – после чего вернулся к панели управления и взялся за переговорную трубу: 
– Машинное отделение! Что у вас? 
– Работаем! 

Если вам нужно провернуть серьезное дело, то обращаться следует к серьезным людям. К таким, которые сумеют поддержать не только советом, но и деньгами. Которые вложат в предприятие изрядные средства и, если потребуется, прикроют от разного рода неприятностей, что любят возникать на пути к успеху. Следует обращаться к сильным людям. 
Серьезных дел немного, серьезных людей еще меньше, и, выбирая, к кому из них обратиться, ни в коем случае нельзя ошибиться. Серьезными людей зовут не за красивые глаза, а потому что заслужили, потому что своего не упускают и мелочь, которая вокруг плавает, охотно употребляют на завтрак. И на переговорах серьезные люди не только о деле расспрашивают, они еще и просителей оценивают: сможет потянуть проект, не сломается? Нужен ли он или без него можно справиться? И если серьезные люди решат, что проситель собрался откусить не по чину, то могут натравить на него человечков попроще, которые будут ломать просителю ноги до тех пор, пока тот не выложит всю подноготную своего дела. А потом выбросят. Или пристрелят. Тут уж, согласно поговорке, кому как повезет. 
Жак Вандар прекрасно знал, что его дело не просто серьезное – серьезнейшее, одно из тех, за которые убивают без раздумий. Партнеров для такого предприятия следовало бы выбирать мучительно долго, чтобы не было потом мучительно больно, но вот беда – не имел Вандар возможности выбирать. Происхождение капитана, гнилая его репутация, а также щекотливые обстоятельства, что проложили ему курс на дело всей жизни, не позволяли Вандару обратиться к кому-либо, кроме галанитов. А точнее – Компании. С одной стороны, о таком партнере можно только мечтать – когда Компания чуяла прибыль, она с затратами не считалась. С другой… Все знали, что доверять галанитам можно лишь в том случае, если ты сам галанит, да и то с оговорками. 
– В какое именно место вам надо, добрый синьор? – осведомился кучер, когда повозка въехала в центр Куегарда. 
– Улица Длинный Спуск, ресторан «Лебединое озеро». 
– Замечательный выбор, – одобрил кучер. 
Но про себя подумал, что столь дорогой ресторан не место для капитана потрепанного цеппеля. В «Лебедином озере» собирались воротилы Куегарда, и даже принарядившись в добротный, хорошего сукна сюртук и шелковую сорочку, толстый дунбегиец будет выглядеть среди них белой вороной. 
– И поторопись, – важно произнес Вандар. – Мы несколько опаздываем. 
– Конечно, добрый синьор. 
Встречаться с представителем Компании на Галане было бы глупо и неразумно. Из Бей-Гатара Вандар попросту не вернулся бы, исчезнув, как растаявший Знак – без следа. То же самое ожидало его на какой-нибудь маленькой планете – в приграничных мирах Департамент секретных исследований вообще никого не стеснялся, действовал, как считал нужным, нагло поплевывая на местные законы. Ехать в адигенские миры Ожерелья отказался Осчик: там к высокопоставленным галанитам относились с подозрением, и встреча привлекла бы ненужное внимание местных полицейских служб. В итоге сошлись на независимой Хансее, где ни адигены, ни галаниты не имели особенного влияния. При этом Вандар настоял на том, чтобы провести переговоры не в каком-нибудь закоулке, а в центре города, в респектабельном ресторане. 
– Синьор капитан! Очень рад! 
– Вальдемар, мы ведь давно называем друг друга по именам. 
– Теперь даже не знаю, Жак, вы стали столь недоверчивы… 
– Предусмотрительность, Вальдемар, ничего более. Слишком серьезное дело. 
– Тем больше доверия должно быть между старыми друзьями. 
– Да как вам сказать, Вальдемар… наверное. 
Мужчины присели за столик и обменялись дружелюбными улыбками. Толстый дунбегиец в старомодном сюртуке и молодой галанит в щегольском костюме и вышитом вручную галстуке. Капитан с плохой репутацией, трижды избежавший обвинений в пиратстве за недостаточностью улик, и младший директор хансейского отделения Департамента секретных исследований. Вальдемар без устали подчеркивал, что добился высокого поста благодаря уму и профессионализму, однако Вандар знал правду: молодой человек приходился внучатым племянником одному из руководителей всесильной Компании, что и гарантировало Осчику завидный карьерный рост. 
– О чем ты хотел поговорить, Жак? 
– Об очень серьезном деле. 
Понимая, что завсегдатаи «Лебединого озера» не оставят без внимания явление неотесанного дунбегийца, Вальдемар зарезервировал самый дальний столик. С двух сторон стены, с третьей – роскошный куст густой хансейской черемухи, а потому собеседники оказались почти полностью отрезаными от зала. 
– Знаю я твои важные дела, Жак, – махнул рукой Осчик. – Опять нужна помощь? 
– Как видишь, я сумел унести ноги, – с достоинством ответил Вандар. 
– От кого на этот раз? 
– От лингийцев. 
– Врешь? 
– Нет. 
– Ого! – В голосе галанита проскользнули уважительные нотки. – На моей памяти ты первый пират, сумевший пережить лингийскую погоню. 
Лингийцы не любили пиратов и не умели останавливаться на полпути. Вцепившись в «синьора удачи», боевые цеппели Союза обязательно доводили дело до конца, а потому Вандара можно было с полным правом называть счастливчиком. 
– Я не первый, но это неважно – мне крупно повезло, – не стал скрывать капитан. – Мой старенький цеппель оказался быстрее лингийского доминатора, а встретились мы в глуши, и поддержать погоню было некому. Тем не менее лингийцы скакали за мной целых три мира, и вот в одном из них… 
– Не торопись, – попросил Осчик. – Давай сначала. 
– Хорошо. – Вандар сделал жадный глоток вина – о существовании правил приличия дунбегиец, судя по всему, не подозревал, – и начал рассказ: – Все началось на Бакрате. Я узнал, что идет богатый транспорт одной из каатианских торговых корпораций, и решил его выпотрошить. Места там дикие, поселений мало, так что о свидетелях можно было не беспокоиться. Мы догнали транспорт… 
– Такие подробности меня не интересуют, – твердо произнес Вальдемар. – Грязные детали оставь при себе. 
– Понимаю. – Вандар ничуть не обиделся. – Сама операция прошла успешно, чтоб меня манявки облепили, мы сделали все, что хотели, но, когда собрались уходить, появился доминатор… 
– Он тебя опознал? – жестко спросил Осчик. 
– В этом случае я не рискнул бы появляться на Хансее, – хмыкнул дунбегиец. – Мы все время держались на почтительном расстоянии. 
– Но ведь ты отмечался в сферопорту Бакраты. 
Вальдемар не имел ничего против сотрудничества с пиратами. Более того, Департамент не раз и не два нанимал «синьоров удачи» для решения щекотливых дел, но было железное правило: связь с пиратами должна оставаться в тайне. Никаких открытых встреч с теми, кого разыскивают военные. 
– Мы ушли из сферопорта за неделю до атаки, были дела на планете, – успокоил галанита Вандар. – Все должно было получиться идеально. 
– Но не получилось. 
– Получилось, – насупился дунбегиец. – Я прилетел на Хансею как честный человек, и мои судовые документы в полном порядке. Считается, что с Бакраты мы ушли на Менсалу, где застряли для ремонта. 
– Ладно, ладно, я тебе верю. – Осчик сделал маленький, можно сказать – манерный, глоток вина. – Тебе на хвост сел доминатор. Что дальше? 
– Мы прыгнули на Скуру… 
– Навелись на Сферу Шкуровича? – вновь насторожился галанит. 
– Скура – совсем глухой мир, сферопорт не охраняется, и никто не задает лишних вопросов, – успокоил собеседника Вандар. – Так же обстоят дела на Зоде, куда мы нырнули потом. 
– Ты большой специалист по пограничью. 
– Нужно хорошо знать места, где работаешь. – Капитан помолчал. – Доминатор не отставал, и мы оказались в ловушке, потому что с Зоды можно отправиться только обратно на Скуру. 
– А ты этого не хотел, потому что лингийцы наверняка велели скурийцам встретить твой цеппель. 
– Я приказал астрологу навести нас на любой подходящий мир. 
Вандар прищурился, вспоминая события недавнего прошлого: негостеприимную Зоду, неизвестные звезды, трясущуюся от страха команду и упрямый доминатор. С пиратами лингийцы обращались без снисхождения: расстреливали из дальнобойных пушек, а если кто-то ухитрялся выжить, например, спрыгнув с парашютом, ловили и вешали. 
– Ты сильно рисковал. 
– Когда на хвосте лингийцы, по-другому нельзя, – пробормотал Вандар. – К тому же я надеялся, чтоб меня манявки облепили, и мне повезло: астролог отыскал подходящую планету. 
– Лингийцы отстали? 
– Прыгнули следом. Но к этому времени мы достаточно от них оторвались, и наш следующий переход они не засекли. 
– То есть вы рисковали дважды? – уточнил Осчик. 
– Пришлось. 
– Команда не взбунтовалась? 
– Они прекрасно понимали, что лингийцы никого не пощадят. – Разговор прервался появлением официанта, перед собеседниками появились тарелки с горячим, и если галанит не спешил приступать к еде, то Вандар не забывал о яствах, и его фразы периодически звучали невнятно. – Короче говоря, второй переход привел нас в очень странный мир. Очень странный. И именно о нем я хотел с тобой поговорить, Вальдемар. Я думаю, речь идет о полумиллионе золотых цехинов. 
Назвав цену, дунбегиец уставился на Осчика, но тот умел собой владеть. 
– Полмиллиона – это очень много. – Вальдемар зевнул, не забыв прикрыть ладонью рот. – Что ты нашел? 
– Красные камни Белого. 
– И где они? – Осчик смотрел с таким видом, словно Вандар должен был выложить загадочные булыжники на стол. 
Капитан широко улыбнулся: 
– Ты ведь не знаешь, что это? 
– Нет, – легко признался Вальдемар. – Зато прекрасно знаю, что такое полмиллиона цехинов. Это гора золота, Жак, и вряд ли Компания заплатит ее за какие-то камни. 
– За Красные камни Белого, – повторил Вандар. – Твои боссы наверняка поймут, о чем идет речь. 
– Так просвети меня, Жак, не хочу выглядеть идиотом. 
– Хорошо… – Дунбегиец закончил с едой и, не удержавшись, рыгнул. – Эта жрачка стоит своих денег, чтоб меня манявки облепили. 
– Выпей вина, – поморщился Осчик. 
– Пожалуй. – Вандар повертел в руке бокал с красным. Таким же красным, как кровь. И как те камни, о которых он собирался говорить. – Красные камни – это Белый Мор. 
– То есть? – поперхнулся Вальдемар. 
– Так говорят спорки, – уточнил дунбегиец. – Никто ведь не знает, откуда взялся Белый Мор и почему он, в конце концов, ушел. Официально считается, что помогли жестокие карантинные меры, принимавшиеся в те годы, поскольку лечить эту заразу так и не научились. 
– Я все это знаю… 
– А спорки верят, что Белый Мор ушел в Красные камни. Спрятался в них и ждет подходящего случая, чтобы вырваться на волю. 
– Чушь. 
– Звучит действительно глупо, – признал Вандар. – Но на всех планетах, по которым гулял Белый Мор, находили эти камни. Одна штука на мир. Планеты спорки жили в изоляции сотни лет, но на каждой из них возник культ Красного камня, представляешь? Разбросанные по всему Бисеру спорки, независимо друг от друга, создали одинаковые культы. В свое время об этом много говорили. 
– Ты посещал библиотеки? Или научные конференции? 
– Я общаюсь со спорки и веду дела на их планетах, – пожал плечами дунбегиец. – Я не смог бы с ними работать, если бы не вник в их культуру. 
«А он не так прост, как может показаться», – подумал Осчик. 
– Так вот, – продолжил капитан, – на каждой планете спорки было святилище, в котором хранился Камень. А после восстановления межзвездных путей спорки свезли их в специально построенный храм и принялись искать Камни на других планетах. 
– Зачем? 
– Я ведь сказал: они верят, что Камни связаны с Мором. 
– И святилище это до сих пор не найдено, – скептически произнес Вальдемар. – Не верю. 
– Дело в том, что спорки устроили храм на Ахадире. – Капитан выдержал паузу. – Это название ты должен был слышать. 
Осчик молча кивнул. 
Слухи о загадочной планете гуляли по всем портовым кабакам Герметикона, однако галанит относился к ним именно как к слухам – считал заурядным цепарским фольклором. И вот теперь его убеждают, что планета, о которой грезят все авантюристы Герметикона, действительно существует… 
– Я был на Ахадире, Вальдемар, и я своими глазами видел храм. Я видел Камни, своими глазами видел, чтоб меня манявки облепили – их выносили на какую-то церемонию, а я сидел на соседней горе и таращился на спорки в бинокль. Я видел храм… 
– Но почему ты решил, что эти сведения стоят полмиллиона цехинов? 
– Если заплатите больше, я не обижусь. 
– За обнаружение пригодного для жизни мира астрологи Герметикона платят десять тысяч. 
– А ты спроси у директоров-наблюдателей, сколько они готовы выложить за собрание Камней? 
– И выставить себя на посмешище? 
– И стать героем, Вальдемар, – с энтузиазмом ответил дунбегиец. – Я точно знаю, что однажды Компания пыталась перехватить у спорки Камень. 
– Из любопытства, насколько я понимаю. 
– Погибло двадцать человек. 
– Ну и что? 
– Ты не знал об этом, да? А ведь ты занимаешь довольно высокий пост. 
– К чему ты клонишь? 
– Такая секретность объясняется одним: Компания считает Камни необычайно важными. 
– Или же абсолютно неинтересными. 
– Кто из нас прав, можно выяснить лишь одним способом: отправь сообщение директорам-наблюдателям. У тебя есть связи, а значит, послание не затеряется. 
Связи связями, но Осчик все еще был преисполнен скепсиса. Что написать в докладе? Дунбегиец с сомнительной репутацией уверен, что отыскал мифологический мир, в котором спорки хранят коллекцию красных булыжников? Пришлите пять тонн золота, и я куплю подробности. О таком сообщении будут рассказывать анекдоты. Могущественный дед, разумеется, не позволит испортить родственнику карьеру, но хихикать за спиной будут обязательно. 
– Все, что ты рассказал, интересно, но… 
– Ты не видишь перспективу, – торопливо произнес Вандар, сообразивший, что Осчик планирует закончить разговор. 
– Так покажи мне ее. 
– Власть. 
– Власть? 
– Если Белый Мор действительно ушел в Камни или же связан с ними иным способом, то мы говорим об оружии, с помощью которого можно держать в повиновении весь Герметикон. 
– Почему же спорки его не используют? 
– Возможно, им мешают религиозные запреты. Или же они готовятся к атаке. 
Есть ли в этих словах доля истины? Хотя бы небольшая доля, ради которой можно рискнуть репутацией? 
– Никто не позволил бы спорки владеть столь мощным оружием. 
– Ахадир, – коротко ответил капитан. – Его невозможно отыскать. 
– У тебя получилось. 
– Повезло. 
– Рано или поздно повезет кому-то еще. 
– Например, исследователям Астрологического флота. 
«Ты хотел долю истины? Ты ее получил». 
В том, что директорам-наблюдателям понравится идея утереть нос Герметикону, Вальдемар не сомневался. Но платить за имидж пять тонн золота… дунбегиец явно не в себе. С другой стороны, если булыжники и впрямь имеют отношение к Белому Мору, цена перестает казаться чрезмерной. 
– Чего ты хочешь, кроме денег? – спросил Осчик и тут же, не позволив дунбегийцу ответить, уточнил: – Если я все-таки решу доложить о твоем предложении, сообщение должно быть полным. 
– Я прекрасно понимаю, что Компания не заплатит такую кучу золота без надлежащей проверки. 
«Мы и после проверки постараемся не заплатить». 
– Совершенно верно, – кивнул Вальдемар. – Ты требуешь огромные деньги. 
– Поэтому придется организовать экспедицию. Моя команда – ваше снаряжение. 
– И наблюдатель. 
– Разумеется. Мы слетаем на Ахадир и привезем Камни. Я с удовольствием продал бы вам одни лишь координаты, но прекрасно понимаю, что сразу вы не заплатите, а после – забудете. Или убьете меня. 
– Как вариант. 
Дунбегиец рассмеялся. 
– Вот почему ты мне нравишься, Вальдемар – ты не отрицаешь очевидных вещей. 
– Есть много способов тебя обмануть, Жак. Допустим, мне прикажут стать наблюдателем. Как только я окажусь на Ахамире… 
– На Ахадире. 
– Не принципиально. Как только я окажусь на этой планете и узнаю ее координаты, ты станешь не нужен. А твоя наглость… 
– Вальдемар, меня можно обмануть тысячью способов, но я попробую предусмотреть все. Во-первых, я приму меры, чтобы твои друзья не сели мне на хвост. 
– Это понятно. 
– А во-вторых, убраться с Ахадира еще сложнее, чем попасть на него. 
– Полагаю, мы сможем вычислить ближайшую планету. 
– Нам потребовалось три недели. 
– Почему не ушли туда, откуда явились? 
– Потому что в той точке астринг работать отказался. – Заметив в глазах Осчика удивление, Вандар осклабился: – Ты плохо знаешь цепарские мифы, Вальдемар, а они, как выяснилось, в тысячу раз правдивее газет, чтоб меня манявки облепили. Ахадир пришвартован к Пустоте, у его луны есть собственный спутник, а по поверхности гуляют Знаки. Я видел застывших в небе птиц и летящие по воздуху камни размером с копну сена. Мы отыс кали шесть точек перехода, но астринг сработал лишь в одной из них, и как сработал: мы прыгнули в четыре раза дальше обычного! 
Мог ли он выдумать такие подробности? В принципе мог: цепари – известные трепачи. Но Осчик уже принял решение: 
– Ты задержишься на Хансее? 
– Ухожу через два часа, я не идиот. 
– Как же мы свяжемся? 
– Как обычно, Вальдемар, через посредника. – Вандар поднялся из-за стола. – Я уверен, что наша следующая встреча состоится очень скоро. 

* * *

Переговоры тянулись месяц и завершились безоговорочной победой Вандара. Капитан с подмоченной репутацией получил от Компании деньги, снаряжение, новейший цеппель и минимальное количество сопровождающих: Осчик и десять солдат. Наверняка радуется, наверняка потешается над галанитами, которым он вывернул руки, но Осчик знал, что Вандар перегнул палку. Директора-наблюдатели не терпели тех, кто осмеливался диктовать им условия, и по возвращении капитана ждали крупные неприятности.
Пока же приходилось терпеть унижения.
– Машинное отделение! Средний ход! – проревел Вандар, схватившись за переговорную трубу. Задумавшийся Осчик вздрогнул. – Рулевой, снижаемся до ста!
Ниже нельзя, поскольку в сорока метрах под цеппелем болталась грузовая платформа со снаряжением.
– Есть, кэп.
– Что случилось? – осведомился галанит.
– Расслабься, Вальдемар, пей свой кофе. – Капитан внимательно оглядел скалистые пики, до которых оставалось около двадцати лиг. – Мы ведь не хотим сообщать о нашем появлении во всеуслышание, правда? Эти горы не столь пустынны, как может показаться на первый взгляд.
– Думаешь, цеппель еще не заметили?
– Надеюсь, чтоб меня манявки облепили, надеюсь! Думать я не могу, у меня от этого изжога делается, остается только надеяться! Петер!
Хеллер отлип от навигационного стола и быстро подошел к капитану:
– Мы идем с востока, точно так же, как в прошлый раз. Дорогу я помню, будем укрываться за горами и подойдем к храму…
– Через сколько? – жадно перебил старпома Осчик. Не сдержался и вновь смутился, увидев понимающую ухмылку Вандара.
«Ладно, потом посчитаемся».
– Будем делать не больше двадцати лиг и подойдем часа за три.
– Почему так медленно?
– Потому что, Вальдемар, если мы заметим внизу живность, то есть каких-нибудь местных туземцев, мы их пристрелим! – Вандар захохотал. – Все ясно?
– Будем надеяться, что не заметим, – дипломатично произнес Хеллер.
– Об этом я и твердил Вальдемару, чтоб меня манявки облепили – надеяться! – Капитан хохотнул напоследок, но внезапно стал серьезен: – Гора, что скроет нас от храма, приметная, мы ее хорошо срисовали. Встанем за ней и отправим Дана с ребятами на разведку.
– Ты же говорил, что горы у храма совершенно непроходимы, – припомнил Осчик.
– Непроходимы для повседневной жизни, но не для разведчиков, – уточнил Вандар. – Дан посмотрит, что к чему, сообщит нам, и тогда…
– Заиграет музыка, – хмыкнул галанит.
– Все правильно, Вальдемар, – музыка, – согласился капитан. – Если все пойдет так, как надо, мы возьмем храм с лета, даже паровозик не распакуем, который твои дружки мне всучили. Перебьем местных, заберем камни и отчалим домой.
«Где я тебя, скотину, выверну наизнанку».
Осчик улыбнулся приятным мыслям, но вслух произнес совсем другое:
– Прекрасный план, капитан.

Глава 4,
в которой сходятся лед и пламя, Свечка уходит в Пустоту, Баурда приносит странное сообщение, Вандар торопится, а Осчик плетет интриги 

Ночь случилась вдруг. Обошлась без прелюдии, без романтических сумерек, во время которых так приятно лениться и разговаривать бессмысленно на разные темы. Не дала возможности расслабиться. Только что ярко светило солнце, словно намекая, что за пару цехинов готово остаться навсегда, но обмануло, и вот вокруг тьма, разогнать которую не могли ни далекие звезды, ни спутник. Местная луна посеребрила тонким светом вершины, но увидеть ее не удалось – набежавшие тучи скрыли излишне скромный спутник.
– Мрачно, – прокомментировала происходящее Привереда.
– Это потому, что мы в каньоне, – мгновенно отозвался Рыжий.
Сообразив, как низко упали их с Тыквой акции, Рыжий принялся изо всех сил восстанавливать утраченный авторитет. Он соглашался с любыми замечаниями девушек, громко смеялся над их редкими шутками и не гнушался лестью. Тыква только круглой головой качал, глядя на такую угодливость, а вот Грозный, как ни странно, ни разу не поддел проштрафившегося спутника.
– От воды тянет холодом, солнце исчезает рано, и вообще – неприятно.
– Зато мы идем по прямой, – произнесла Куга.
– Это преимущество, – тут же согласился Рыжий.
– У костра плохо пахнет, – поморщилась Привереда и покосилась на Свечку, которой выпало заниматься кухней: – Долго еще? Надоело!
– Одна порция осталась.
– Очень хорошо.
Мясо горного козла оказалось вонючим и жестким, однако изголодавшиеся путешественники набросились на него с жадностью, уплетали за обе щеки да нахваливали, невзирая на отвратительный привкус и отсутствие соли. А набив животы, расслабились и начали предъявлять претензии. Особенное неудовольствие Привереды вызвал приказ Грозного пожарить как можно больше мяса.
– Зачем? Для чего этим заниматься?
– Запас еды, – в очередной раз ответила Свечка.
– Встретим еще одного козла.
– А вдруг не встретим?
– Мы не в пустыне, – поддержал нахалку Рыжий. – Встретим.
– У тебя много патронов осталось?
– Четыре.
– Что будем делать, когда они закончатся?
– К этому времени мы выйдем к людям, – хмыкнул Рыжий.
– Мне бы твою уверенность.
– Грозный прав, – пробубнил Тыква. – Патронов мало, сколько будем таскаться по горам – неизвестно, а значит, каждую добычу нужно съедать полностью. Простая логика. – И похлопал себя по плечам: – Надеюсь, обойдемся без заморозков.
Минусовых температур не предвиделось, однако с каждой минутой становилось все холоднее.
– Ты когда-нибудь ночевала на улице? – осведомился у Привереды Рыжий.
– Сомневаюсь.
– Для меня происходящее тоже в диковинку, – кивнул Рыжий.
– Главное, что мы сыты, – подала голос Свечка. – Я где-то читала, что главное в таких ситуациях – быть сытым. Если есть еда и огонь, можно продержаться до утра даже при заморозках.
– Ты столько читала, – протянула в ответ Привереда. – Может, ты библиотекарь?
– Никогда не видел голых библиотекарей, – хихикнул Рыжий.
– А это специальная услуга…
– Заканчивайте, а? – попросил Тыква.
– А то что? – прищурилась Привереда. – Пожалуешься Грозному? Или она пожалуется?
– Зачем жаловаться? – пожал плечами Тыква. – Я сам вас заткну.
– Меня? – удивился Рыжий.
– Если не замолчишь. – Тыква мрачно посмотрел на спутника. – Мы в одной лодке, приятель, и я не хочу, чтобы ты ее раскачивал.
Умное замечание спорки подействовало на девушек гораздо лучше липкой угодливости Рыжего. Скользкую тему оставили, решив поговорить о другом:
– Кстати, мы уже прекратили считать Грозного преступником или нет? – светским тоном осведомилась Свечка.
Привереда охотно поддержала спутницу:
– Его могли арестовать за браконьерство.
– Адигена?
– А вдруг он простой охотник?
– Слуга охотника, – пробурчал Рыжий.
– Скорее уж он вез тебя в зоопарк, – бросила Свечка.
– Нарываешься?
– Мщу тебе.
– Осторожнее на поворотах.
– А то что?
Тыква громко рассмеялся и поднялся, отправившись помогать Свечке снимать с огня мясо. Рыжий посопел, мрачно глядя на враждебную парочку, после чего повернулся к Привереде:
– Между прочим, спать вдвоем теплее. А учитывая, что у нас нет ни одеял, ни теплой одежды, это еще и правильно.
– Вот и спи с Тыквой, – предложила девушка.
– Я человек добрый и необидчивый: придешь – приму. Ночи в горах зябкие.
– Не надейся.
– Надо было найти пещеру, – вздохнул подошедший Тыква.
– Какой ты умный, когда сытый, – фыркнула на него Привереда. – Болтать все горазды.
И поднялась на ноги.
– Ты куда? – машинально спросил Рыжий.
– Разве я должна отчитываться?
– А вдруг мы женаты?
– Такой кошмар я не забыла бы, даже потеряв память.
– Может, вы были счастливы, – хихикнула Свечка. – Откуда тебе знать?
А Привереда наконец сообразила, что ее беспокоит:
– Где Куга?
– О-па! – Мужчины переглянулись.
– Кажется, пошла к реке, – неуверенно произнес Тыква.
– К реке? – Привереда закусила губу. – А ведь Грозный должен был уже вернуться…

* * *

Журчание воды… 
Нет, не журчание – плеск. Плеск? Откуда? Он в открытом море! Вода повсюду. Холодная, неспокойная, она лезет в нос, в рот и в уши, она пропитала одежду, превратив ее в громоздкую, тяжеленную оболочку, что предательски тянет на дно. Одежда тянет на дно, бамбада тянет на дно, а тут еще веревки… Перепутались, проклятые, так, что не повернуться. Что за веревки? Непонятно. Ничего непонятно, кроме того, что повсюду вода. Волны невысокие, но сейчас они смертельны, потому что одежда и веревки тянут вниз. 
«Нож! Нужно резать стропы. Это не веревки, а стропы, их нужно резать! Почему я сразу не догадался? Я оглушен? Нож!» 
Но руки сводит от холода. Они не хотят слушаться. Они проигрывают холодной воде… Особенно пальцы, которые никак не могут нащупать рукоять ножа. 
Одежда тянет вниз. Стропы не дают развернуться. Рукоять так близко… 
Он знает, что силен, и не собирается проигрывать воде, холоду, одежде и стропам. Он слишком горд, чтобы принять смерть от этих врагов. Он презирает этих врагов. Он приходит в бешенство при мысли, что утонет, и бешенство удесятеряет силы. 
Он заставляет непослушные пальцы сомкнуться на рукояти ножа, медленно, очень медленно извлекает из ножен клинок и режет стропы. 
– Нашел! 
Плеск! Значит, не ошибся, значит, был плеск. Не просто так играют волны, а бьются о борт какой-то посудины. 
«Спасен!» 
– Принимайте! 
Он чувствует, что его вытаскивают из воды. 
– Живой? 
Какой знакомый голос. 
– Оглушен и чуть-чуть нахлебался, адир, но все в порядке. 
– Уф!! 
В голосе неведомого адира слышится облегчение. Надо бы посмотреть, кто он, но перед глазами все плывет. 
«Я спасен. Я жив. Я только чуть-чуть нахлебался…» 

– Извини за костюм, кузен, но твоя одежда безнадежно испорчена, а на борту не нашлось месвара нужного размера. 
Свитер, грубые штаны, башмаки… Сначала он решил, что над ним издеваются, однако голос черноволосого адигена звучал искренне. Пришлось поверить, что на борту действительно нет достойной одежды. В конце концов, «Длань справедливости» – боевой цеппель, а не круизный. 
– Ничего страшного. Я потерплю. 
– Твой стоицизм вызывает уважение. 
– Только он? 
– Ты ведь знаешь, что нет. 
Столик на двоих был накрыт в обширной кают-компании. Идеальная сервировка – хрустальные бокалы, фамильное столовое серебро, – изысканные яства: знаменитый загратийский салат из ветчины с дыней, острый суп из крылышек брастихи, рябчики под малиновым соусом, легкое белое вино отменного урожая. Все говорило о том, что обед тщательно готовился, что хозяин демонстрирует гостю крайнюю степень расположения. 
«Я его знаю? Откуда? Кто я?» 
Сидящего напротив адигена зовут Нестор Гуда, у него волевое лицо и необыкновенно широкие плечи. Он высокороден, однако скромен в одежде: вышел в простом черном месваре. Или же специально выбрал неброское, чтобы не отличаться от неряшливо наряженного гостя. 
– Твое здоровье, кузен. 
– Твое здоровье, Нестор. 
Бокалы соприкасаются, издают мелодичный звон. Белое вино необычайно хорошо на вкус. Не зря его так любит Лилиан… 
«Кто такая Лилиан?» 
– Я рад, что наше решение пообедать осуществилось настолько быстро. 
– Нельзя сказать, что я торопился специально… так получилось. 
Нестор улыбнулся, показывая, что оценил шутку: 
– Ты заставил меня нервничать, кузен. Когда корзина полетела вниз, я решил, что все кончено, и Добрый Маркус отвернулся от тебя. Знал бы ты, какое облегчение я испытал, увидев раскрывшийся парашют. 
– Теодор позаботился. 
– Хорошего слугу невозможно переоценить. 
– Согласен. 
– Как чувствуешь себя теперь? Медикус сказал, что тебя оглушило. 
– Все в порядке. В голове слегка звенит, но я пережил достаточно веселых пирушек и знаю, что головная боль рано или поздно пройдет. – Еще глоток вина. – Что с моей бамбадой? 
– Лежит в моей каюте. Ее принесут сразу после обеда. – Нестор выдержал паузу. – Вместе с патронташем. 
Что означало: «Ты не пленник, а гость». 
– Благодарю. 
– Не за что. – Гуда улыбнулся. – Признаться, я поражен мастерством исполнения твоего оружия. Бартеломео дер Га? 
– Именно. Ее зовут «Три сестры Тау». 
– Очень мощная бамбада. 
«Пуля врезается в двигатель, и аэроплан буквально лопается… Разлетается на куски… Совсем недавно…» 
– Я знал, что ты оценишь. 
– И еще я обратил внимание на уникальную конструкцию: три ствола, но расположены они вертикально. 
– Не люблю широкое оружие. 
– У бамбадао свои причуды? 
– Да, мы такие. 
Несколько часов назад они бились насмерть, прилагали массу усилий, чтобы уничтожить друг друга, но война закончилась, и предъявлять претензии никто не собирался. Воспитание не позволяло. А вот обсудить произошедшее разрешалось. 
– Кажется, я понимаю причину твоего дружелюбия, Нестор. 
– Не обижай меня, кузен. Ты прекрасно знаешь, что я в любом случае встретил бы тебя с радушием. Я давно мечтал познакомиться с тобой. 
– И нам это удалось. 
– Это было хорошее сражение. 
– Отличное. 
– Но я искренне надеюсь, что повторять сей опыт мы не станем. – Нестор весело рассмеялся: – У меня осталось не так много аэропланов. 
«Сколько я сбил? Шесть? Или семь?» 
– Раз уж мы заговорили о технике, то позволь выразить восхищение твоим цеппелем. 
– После обеда я с удовольствием устрою тебе экскурсию. Не скрою: я горжусь «Дланью» и уверен, что ты, как тонкий ценитель, сполна насладишься величием замысла. 
Прозвучало нескромно, однако Нестор имел право хвастаться. 
– Пока я видел цеппель только снаружи, но уже готов подписаться под каждым твоим словом: ты создал уникальный корабль. 
– Я разработал, а галаниты воплотили. 
– Почему они? 
– Их промышленность – лучшая в Герметиконе. 
– И они помогли тебе захватить Заграту. 
– Совершенно верно. 
– Кстати, куда мы направляемся? 
– В Альбург. 
– Я закончил дела в столице. И вообще – на Заграте. 
– Куда собираешься? 
– «Амуш» направлялся на Каату. 
– Уверен, в сферопорту Альбурга отыщется подходящий цеппель. И скоро ты воссоединишься со своей командой. 
– Но прежде… 
– Что «прежде»? – Нестор превосходно сыграл удивление. 
– Мне показалось, ты хотел о чем-то меня просить. 
Ответить Гуда не успел. Дверь распахнулась, и в кают-компанию влетел невысокий полный господин в неброском, но дорогом костюме. Раскрасневшийся, недовольный, он резко остановился в шаге от столика и громко спросил: 
– Что вы делаете? 
Прозвучало, мягко говоря, невежливо. 
– Как видите, барон, обедаем, – невозмутимо ответил Нестор. – Присоединяйтесь. – И перевел взгляд на гостя: – Барон Нучик. Гм-м… соратник. – В черных глазах мелькнули веселые огоньки. – Барон, вы знакомы с моим кузеном? 
– Мы были представлены, – хрипло ответил галанит. 
– Когда-то давно. 
Слуги торопливо внесли еще один стул и приборы. 
– Мы обсуждали недавнее сражение, – светским тоном сообщил Нестор. – И с удовольствием послушаем ваши впечатления. 
Нучик засопел, пытаясь взять себя в руки, но совладать с обуревающими чувствами не сумел: 
– Мне кажется, или ваш кузен только что воевал против нас? 
– Помилуйте, барон, какой же вы неугомонный, – вздохнул Гуда, отрезая себе кусочек мяса. – Не принимайте все так близко к сердцу. 
– Но… 
– Мы не воевали, адигены не воюют друг с другом. Просто каждый из нас отстаивал свою точку зрения. 
– Он сбил восемь аэропланов. 
– Вы опоздали, барон, я уже выразил кузену восхищение его искусством. 
– И вы спасли ему жизнь! 
– А как я должен был поступить? 
– Как? – Нучик задохнулся от гнева. – Как?! 
«Я знаю этих людей. Нестор Гуда – адиген, знаменитый военачальник, поднявший мятеж против короля Заграты. Барон Нучик – галанит, оплативший бунт, поскольку свержение монарха было в интересах Компании. Но кто я? Какова моя роль в мятеже? Мы сражались? Я был королем Заграты? Вряд ли…» 
– А буквально перед вашим появлением, барон, я рассказывал кузену, что мы летим в Альбург. Там, к сожалению, беспорядки, и необходимо спасти несчастных загратийцев от хаоса. 
– Он виноват в хаосе. – Галанит злобно посмотрел на гостя. 
«Я?!» 
– Он перебил всю верхушку Трудовой партии! Оставил революцию без вождей! 
«Я?!» 
– Какая разница, кто виноват, барон? – махнул рукой Гуда. – Главное, что план рушится на глазах, и нам жизненно необходимо восстановить порядок. Иначе Компания не сможет заняться нефой. 
– Я не хочу, чтобы вы об этом упоминали. 
– Барон, не считайте моего кузена глупцом. Для многих людей эта ошибка стала последней. 
– Не так мрачно, Нестор. 
– Кузен, я знаю, что говорю. – Гуда вновь повернулся к галаниту. – Нетрудно догадаться, чем именно Заграта заинтересовала Компанию. 
Нучик мрачно оглядел нейтрально улыбающихся адигенов, после чего осведомился: 
– Что вы планируете делать в Альбурге, Нестор? 
– Наведу порядок, – коротко ответил Гуда. 
– И останетесь в столице навсегда. 
– Вы совершенно правы, барон, – останусь, – подтвердил Нестор. 
– Это идет вразрез с нашими договоренностями. 
– Я знаю. 
Несколько секунд Нучик ожидал продолжения, а когда сообразил, что развивать свою мысль Гуда не планирует, угрюмо осведомился: 
– И что? 
– Ничего, – пожал плечами Нестор. – Вы напомнили о договоренностях, я принял к сведению. Я не мешал вашим людям действовать в Альбурге, но теперь, когда они провалились, я не имею права оставаться в стороне. И, положа руку на сердце, барон, неужели кто-то другой на моем месте поступил бы иначе? 
По физиономии Нучика было видно, что он хочет много чего сказать своенравному адигену. И сказал бы, но понимал, что угрожать Нестору опасно, а взывать к его совести – смешно. Да и прав был Гуда, во всем прав: действия Трудовой партии раскачали корабль под названием «Заграта», и не допустить гражданской войны можно было лишь быстрыми и жесткими действиями. 
– Я немного погорячился, – признал галанит. 
– Мы только что вышли из сражения, – мягко произнес Гуда. – Все немного нервничают. 
– И однако я не понимаю, почему этот пленник пользуется такими поблажками? 
– Пленник? – Нестор удивленно приподнял брови. – Барон, вы, к сожалению, и в самом деле не понимаете происходящего: мой кузен выразил желание отправиться на Каату, и я предложил ему воспользоваться «Дланью справедливости», чтобы добраться до сферопорта. Нам, знаете ли, по пути… 

* * *

Плеск воды…
Уже не враждебный, а успокаивающий. Добродушный, можно сказать – ласковый. Каким разным он может быть – плеск воды.
Вода…
Такая же холодная, как там, в нахлынувших воспоминаниях, только пресная, прибежавшая с высоких ледников, но не быстрая, потому что для купания он выбрал примеченную днем заводь. Слева шумит поток, спешат в далекую долину миллиарды капель, а здесь тишина и умиротворение. Здесь замер бег воды, и время, кажется, тоже замерло. Здесь можно задремать, но слишком уж холодна прибежавшая с ледника водица, заснешь – не проснешься.
«Может, хватит плескаться?»
Мысли тянутся медленно, лениво, мысли тоже в заводи, они поймали неспешный ритм и не хотят разгоняться. Следовало бы, конечно, выйти из воды, пока не застудился, но лень. К тому же он откуда-то знал, что простуда ему не грозит.
«Я спокойно переношу холодную воду, она мне даже нравится… Я закален. Я умею разводить огонь без спичек и делать каменные ножи. Мои руки помнят, как это делать, а значит, умения мои почерпнуты не из книг – я и раньше разводил огонь без спичек и делал каменные ножи. Кто я? Мой кузен устроил переворот на Заграте, но мне, кажется, это не понравилось. Я был недоволен, а он пытался меня умаслить… Что связывает меня с Загратой? Кто я? Адиген? Теперь в этом нет сомнений: Нестор называл меня кузеном. Он адиген, он ни за что не обратился бы так к простолюдину… Я – адиген. И еще я хорошо стреляю… Нет, не просто хорошо…»
В памяти всплыли недавние события: горный козел на террасе, привычная тяжесть пистолета в руке и спокойное понимание того, что козел уже мертв. Еще до выстрела. Еще до того, как он вскинул оружие и прицелился. Да и целился ли он? Выстрел в памяти отсутствовал: удобная стойка, которую тело приняло само, оценка положения жертвы, прицеливание, давление на спусковой крючок и грохот – все это мелькнуло молнией, не потребовало осмысления, а значит, он настолько привычен к стрельбе, что все сведено к инстинктам.
«Я не просто хорошо стреляю – я великий стрелок. Я – бамбальеро. Многие адигены – бамбальеро, и я, похоже, один из них. Но откуда взялись синяки на запястьях? С Нестором мы расстались мирно. Что произошло потом?»
Шум потока не смог заглушить тихие шаги приближающейся женщины. Точнее, должен был заглушить, но Грозный уже понял, что чувства его весьма и весьма тренированы. Он легко вычленил новый звук, сразу понял, что идет именно женщина – шаги были слишком легкими, и определил примерное расстояние до цели…
«Цель! Высокое Искусство достижения цели! Я все-таки бамбальеро».
И еще он понял, что идет Куга – по запаху.
Девушке очень хотелось подкрасться незамеченной, и Грозный ей подыграл: вздрогнул, когда услышал:
– Так вот где ты прячешься.
И резко повернулся:
– Куга?
– Ждал кого-то другого?
Синеволосая остановилась у края заводи.
– Никого не ждал. – Грозный вновь принял расслабленную позу. – Долго искала?
– Изрядно, – призналась девушка. – Вода теплая?
– Для меня – да.
– А для меня?
– Холодная.
– Ну и ладно. В конце концов, надо освежиться.
– Уверен, тебя это не остановит, но предупреждаю: я не одет.
В ответ раздался тихий смешок:
– Мы в походе, Грозный, вокруг нас дикая природа. Пару часов назад мы ели вонючего козла без соли и специй. Неужели ты думаешь, меня смутит твой голый зад?
Это была какая-то другая Куга, совсем не та пугливая девочка, что робела всю дорогу, по малейшему поводу закатывала истерики и задрожала, увидев, как Грозный свежует козла.
«Любопытно…»
– Я должен был предупредить.
– Потому что хорошо воспитан?
– Ага.
– Мне нравятся воспитанные мужчины.
Следующим звуком стал шелест падающей на камни одежды.
«Странно, вокруг темень, хоть глаз выколи, а я прекрасно ее вижу. По запаху, по звуку. Я вижу ее яснее, чем днем. Если я бамбальеро, то отнюдь не бамбини… Ах да, Нестор назвал меня бамбадао…»
– Кстати, ты вспомнил, откуда у тебя синяки на запястьях?
– О карманы натер.
– Воспитанный мужчина руки в карманах не держит. – Синеволосая потрогала ногой воду. – Холодная.
– Я предупреждал.
Ночная тьма закрывала глаза, но он отчетливо видел Кугу: стройную, хрупкую, с ломкой линией плеч и маленькой грудью с черными, острыми сосками. Видел, как осторожно входит она в воду, мгновенно покрываясь «гусиной кожей», видел, как приближается и как подрагивают ее большие губы, то ли от холода, то ли от желания. Того самого желания, что постепенно овладевало им самим.
«Что происходит?»
Она совсем рядом, он чувствует ее теплое, чуть прерывистое дыхание, видит ее улыбку… Ночь отступила! Он видит ее глаза!
Грозный понял, что теряет над собой контроль.
– Не совершаем ли мы ошибку?
– Плескаясь голыми в тихой заводи? Мне кажется – нет. – Тонкие пальцы нежно прикасаются к его голове. – Ты не такой уж и грозный, Грозный.
– Мы ничего не помним о себе.
– Я согласна с Тыквой – это хорошо. Впервые в жизни мы абсолютно свободны.
Ее ладонь на его шее. Он ждет, что их бедра соприкоснутся, а когда это происходит – вздрагивает. На этот раз – не специально.
– Ты удивлен?
– Не ждал, что придешь ты, – сознался Грозный.
– И удивился?
– Растерялся.
– Ты рискнул ради меня. – Теперь они соприкоснулись боками. – Я не могла не прийти.
Мысли путались, но он нашел в себе силы ответить:
– Я не хочу, чтобы это случилось из чувства благодарности.
– Из чувства восхищения, – прошептала Куга. – И просто из чувства.
Противиться ее теплу не было никакой возможности.
– У нас сегодня был трудный день, Грозный. Давай закончим его чем-нибудь хорошим. Давай?
Она совсем рядом. В миллиметре или еще ближе. Она хочет, и он понимает, что разделяет ее желание. Он перестает противиться, перестает контролировать себя и отдается страсти. Простой и понятной страсти. Он крепко прижимает к себе худенькое тело девушки и припадает к ее губам.

* * *

Крик. 
Мужской крик. 
Полный невыносимой боли, жалобный, а значит – жалкий. 
Мужской крик не может и не должен быть жалким. Как бы ни было больно, как бы ни было плохо, мужчина должен кричать от ярости, от ненависти, от бессильной злобы, в конце концов. В его крике обязана быть сила, агрессия и обещание отомстить. Пусть не здесь и не сейчас, или даже не в этой жизни. Пусть. Криком своим мужчина должен обещать, что схватка продолжится. Не здесь, не сейчас, не в этой жизни, но обязательно продолжится. Он найдет и ответит. Вот что должен обещать крик настоящего мужчины, которому очень и очень плохо. Но где они, настоящие мужчины? Возможно, где-то есть, но кричал не один из них. 
Коридор наполняли вопли перепуганного человека. Он еще не понимал, что все кончено, что приговор будет обязательно приведен в исполнение… Точнее, он понимал, прекрасно все понимал, но не сейчас, а несколько минут или часов назад. А потом его заполонил страх, и разум отступил в сторонку. Страх руководил человеком, и именно страх требовал кричать как можно жалобнее, в надежде смягчить сердца палачей. В бессмысленной надежде. 
– Узнаешь? 
– Нет. 
– Гм… я был уверен, что узнаешь. 
Вопрос задал Илдог-Ага, правая рука великого и ужасного Зума. Умного Зума, как называли его в Омуте. Щупальца Зума расползлись по всему Герметикону, на него работали тысячи добропорядочных граждан и обитателей Омута, а порядок в преступной империи поддерживал Илдог. Личность менее известная, но для людей знающих – куда более страшная. 
А потому вопрос вызвал неприятный холодок внутри. 
– Узнавать некого. 
Палачи еще не закончили, у жертвы еще оставались силы на крик, она еще пребывала в сознании, однако лицо несчастного давно превратилось в отвратительную маску из окровавленного мяса и ошметков кожи. 
– Это Мохор, – скупо сообщил Илдог. 
«Веселый, пышущий здоровьем бахорец?» По спине сбежала одинокая струйка пота. Холодного пота. 
В логово Умного Зума вело много дорог, но Илдог выбрал именно эту, мимо комнаты, в которой двое мужчин медленно забивали третьего. 
– Мы были знакомы. 
– Ага. 
Короткий ответ прозвучал достаточно дружелюбно, и страх слегка отступил. 
– Умный Зум намекает, что поручит мне важное дело? 
– Ага. 
– Мне можно верить. 
– Любая вера имеет запас прочности, который нужно подпитывать, – рассудительно произнес Илдог. – Умный Зум считает, что небольшая демонстрация поднимет уровень взаимного доверия на еще большую высоту. Я полагаю, Умный Зум не ошибается. 
– Умный Зум никогда не ошибается. 
– Ага. 
Жалобные вопли становились все тише и тише, едва перекрывали равномерное чавканье, с которым кастеты палачей врезались в плоть. 
– Чем провинился Мохор? 
– У него появилась удачная, как ему казалось, возможность испортить сделку и крупно заработать. У него почти получилось. 
Почти… 
– Он всего лишь Мохор, – объяснил Илдог. – А мой хозяин – Умный Зум. Такое имя надо заработать. Люди признали, что Зум – Умный. 
– Ага. 
– Ага, – улыбнулся Илдог. 
Может показаться странным, но выше всего в Омуте, в этом темном отражении Герметикона, в мире убийц, воров и мошенников, ценилась честность. Невозможно вести серьезные дела, не доверяя партнерам, но как обеспечить сделку на планете, отстоящей от твоего дома на миллиарды лиг? Где искать нужных людей? Как договариваться? Долгое время интересы преступников ограничивались родными мирами, но постепенно бандиты поняли, что межзвездные сообщения открывают перед ними широчайшие перспективы. Оставалось лишь наладить контакты и установить понятные всем правила игры. 
Сдобрить зарождающийся Омут щепоткой честности. 
Именно на ней построил свой бизнес Умный Зум – один из самых известных посредников Омута. Посредников-невидимок, которые не участвовали в сделках, а сводили нужных людей, обеспечивая честность силой своего авторитета. Или же силой специалистов вроде Илдога. Любая попытка испортить сделку наказывалась с дикой жестокостью – слово Умного Зума стоило очень дорого, и он заботился о репутации. 
– Мохор считал, что Умный Зум верит ему безоговорочно. Но это ошибка, Умный Зум не верит никому. 
– Я такую ошибку не совершу. 
– Почему? 
– Потому что мои иллюзии остались в прошлом. 
– Значит, будешь жить долго. 
– Обещаешь? 
В следующей комнате занимались любовью. Впрочем, вряд ли эту случку можно было назвать столь возвышенным словом. Личный телохранитель Умного Зума, здоровенный мускулистый Клод, наяривал какую-то девку. Его заводили вопли умирающих, вот и пользовался случаем. Клод был менсалийцем и, что такое настоящая жестокость, знал не понаслышке. Охваченный похотью, он позабыл закрыть дверь, и все проходящие имели возможность полюбоваться на волосатые ягодицы менсалийца. 
– Он никого не стесняется. 
– В его мироздании это понятие отсутствует. 
– В его мироздании есть только страх. 
– Ага. Или он нагоняет страх, или же сам боится. На Менсале все остальные эмоции притупились. 
Девка плакала, но чувствовалось, что слезы не были настоящими – опытная шлюха знала, как доставить менсалийцу удовольствие. 
– Мы не опоздаем? 
– Не волнуйся. 
Сферопорт Кааты располагался в столице планеты, в Шекберге. Здесь находился Капитолий, в котором раз в два месяца собиралась Палата Даров, крупнейший на Каате деловой квартал, главная биржа, Генеральный штаб, Академия наук и другие организации, присутствие которых отличает столицу от других городов. И здесь же расположился Левый Треугольник – центр каатианского Омута. Обширная, почти не контролируемая полицией территория, примыкающая к северным складам сферопорта. Логово бандитов, контрабандистов, проституток, игроков и мошенников. Черный рынок, золотые берега которого омывали кровавые реки. Омут. Из всех криминальных районов Ожерелья Левый Треугольник считался самым диким – каатианцы плохо справлялись с преступниками, и не было ничего странного в том, что именно его Умный Зум выбрал для своей штаб-квартиры. 
Пройдя мимо развлекающегося Клода, они спустились в подвал и, миновав две двери, оказались в большом кабинете, полки и шкафы которого были заставлены экзотическими сувенирами с планет Герметикона. Игуасские охотничьи кинжалы, ритуальная маска с Хамоки, серебряная чеканка, которой славилась Вуле, изысканные деревянные часы – их изготавливали умельцы с Дунбеги – редкости подчеркивали, что деловые интересы Умного Зума распространяются на весь Герметикон. 
Сам хозяин принял гостей, сидя в позолоченном, напоминающем трон кресле. 
– Как всегда вовремя. 
– Ваше приглашение большая честь для меня, синьор Зум. 
– Но ты не знаешь, чем оно вызвано. 
– Я знаю, что внакладе не останусь. 
– Верно. 
Один из величайших деятелей Омута был стар, сух, но весьма подвижен. Он распорядился поставить в кабинете трон, но усидеть на нем не мог – переполняющая старика энергия требовала выхода, и Зум постоянно вскакивал и принимался мерить комнату быстрыми шагами. А почти каждое свое слово сопровождал жестами. 
– У меня есть деликатное задание. Справишься? – В устах Зума слово «деликатное» могло иметь массу смыслов: конфиденциальное, важное, дорогое, кровавое… Однако все знали, что именно это слово Умный использовал в тех случаях, когда дело касалось лично его. – Я ведь могу на тебя положиться? 
– Иначе вы меня не позвали бы. 
– Я хотел положиться на Мохора, но не успел выразить ему свое доверие, – с печалью поведал Зум. – Он решил меня обмануть. Жизнь такая непредсказуемая. 
– Мы с Илдогом обсудили судьбу Мохора и пришли к выводу, что я люблю жизнь гораздо больше. 
– А что нужно, чтобы долго жить? 
– Не наживать врагов. 
– Потрясающе! – Зум всплеснул руками. – Да ты присаживайся, не стесняйся… Хочешь сказать, что я не ошибся? 
– Зависит от задания. Вы ведь помните о моих принципах? 
– Никакого насилия, – Зум выставил перед собой ладони. – Все чисто, интеллигентно и по твоему профилю. Нужно обеспечить сделку. 
– Стать арбитром? 
– Не совсем. Речь идет о техническом обеспечении, нужно свести стороны. 
Задание простое, оно не требовало личной встречи с Умным, а значит, есть подвох. 
– Я смогу отказаться от предложения после того, как вы сообщите детали? 
– Боюсь, что нет. 
Подвох есть. И серьезный подвох. Или же само дело слишком важное. 
– Еще вопросы? 
– Почему я? 
– Потому что в случае проблем я ухожу в сторону. Обо мне ни слова, ты берешь на себя все. 
– Дело настолько опасно? 
– В теории все наши дела опасны, а на практике все происходит просто и быстро. – Умный рассмеялся. – К чему говорить о плохом? 
– Кто на хвосте? 
– Верзийская жандармерия. 
– Это серьезно. 
– Поэтому я и предлагаю тебе большие деньги. 
– Сколько? 
– Двести цехинов. 
– А стоимость сделки? 
Илдог недовольно засопел, но Зум вновь рассмеялся. 
– Пятьсот цехинов. Но это последнее предложение. 
– Что нужно делать? 
Умный уселся напротив, не на трон – на обычный стул, и совсем другим, гораздо более тяжелым тоном сказал: 
– Один человек, имя которого ты узнаешь, хочет кое-что продать. А я хочу это купить. Лично я. Человек весьма осторожен, он сумел обмануть верзийскую жандармерию, но его продолжают искать. 
– А потому он никому не доверяет. 
– Совершенно верно. 
– Моя задача? 
– Человек заинтересован в сделке, ему нужны деньги, но и попадаться он не хочет, а потому предпринимает серьезные меры предосторожности. – Зум выдержал паузу. – Учитывая его положение, я не обижаюсь. 
– Он хочет аванс. 
– Здесь пять растарских жемчужин. – Умный выложил на стол замшевый мешочек. – Пятнадцать тысяч цехинов. Ты отправишься на Чурсу, встретишься с человеком и отдашь ему жемчуг. 
– Что взять взамен? 
– Ничего. Договоришься о времени и месте следующей встречи. Я прибуду на Чурсу через день после тебя. 
А невероятные пятьсот цехинов – плата за риск. За большой риск, потому что верзийцы, в отличие от каатианцев, знают, как обращаться с ребятами из Омута. 
– Мне вы тоже заплатите авансом? 

* * *

– А-а!
Крик, мужской, полный боли крик.
– А-а!!
Он разорвал беспросветную темень молнией страдания, заставил подскочить и похолодеть. Кого-то – на мгновение. Кого-то – надолго. Крик был такой силы и такой муки, что не мог оставить равнодушным. Особенно здесь и сейчас: в ночи, на дне каньона, на незнакомой планете. Крик бил наотмашь.
– А-а!!!
– Что случилось?!
– Не надо! Не надо! Пожалуйста!
– Держите его!
Щелкает взведенный курок.
– Кто кричал?
– Грозный, не ходи!
В костер полетело несколько веток, пламя ярко вспыхнуло и осветило лагерь.
– Это Тыква!
– Он был дежурным!
– Помогите мне!
– Помогите мне!
Первый вопль – Грозного, второй – Тыквы. Грозный заламывает спорки руку, пытается придавить к земле, удержать. А Тыква вырывается, елозит под железной хваткой лысого, скалит зубы и лягается. Вопль Тыквы – результат секундного просветления, которое тут же проходит, и над поляной вновь несется полный боли крик:
– Не надо! Пожалуйста, на надо! А-а!!
– Что происходит?
Привереда бледна как мел. Вцепилась в Кугу и дрожит, совершенно не стесняясь своего страха.
– Облейте меня водой!
Грозный переворачивает Тыкву на спину, всматривается в его красное, словно у вареного рака, лицо, и безжалостно бьет по нему кулаком.
– Что ты творишь?!
– Воды!
– Что?
– Ядреная пришпа!
Вторым ударом Грозный отправляет Тыкву в нокаут, подхватывает на плечо и бежит к реке.
– Свет! Принесите свет!
Привереда выхватывает из костра горящую ветку и мчится следом. Куга беззвучно шевелит губами. Рыжий вертит в руке пистолет, вид у него дурацкий.
– Я…
И бежит к реке. Перепуганная Куга не отстает.
А там уже все в порядке. Грозный вытаскивает Тыкву из ледяной воды и кладет на камни. Лицо у спорки обычного цвета, а дыхание ровное. Он спит крепким, здоровым сном, и этот факт вызывает у Рыжего закономерный вопрос:
– Что, вашу мать, здесь происходит?
– Мы вовремя сбили температуру, – коротко отвечает Грозный. – Он будет жить.
– Будет жить? – возмущается Рыжий. – Да этот мулев спорки просто дрыхнет!
– И будет спать до утра, – подтверждает Грозный, и хмурится: – Где Свечка?
Привереда смотрит на Рыжего: он ведь убегал со стоянки последним, тот кивает на Кугу, и синеволосая лепечет:
– Я ее не видела.
– Я тоже, – подтверждает Привереда.
– Ядреная пришпа, – тянет Грозный, и на этот раз присказка звучит самым последним ругательством.
Он переносит Тыкву к костру, оглядывает стоянку и качает головой: девушки нет.
– Она спала вон там.
А теперь исчезла.
– Посвети!
Привереда подходит ближе, Грозный присаживается на корточки и внимательнейшим образом изучает землю, стараясь отыскать следы девушки.
– Может, она пошла в туалет, а потом испугалась? – глупо произносит Куга.
– Надо ей покричать, – предлагает Рыжий.
– Не надо. – Грозный отыскивает след и приказывает: – Мы с Привередой попробуем найти Свечку, а вы оставайтесь здесь.
Идти в темную рощу нахалке не хочется, но показывать Грозному слабину не хочется еще больше. А потому она послушно семенит за лысым, проклиная катастрофу, Пустоту, изобретателей цеппелей, изобретателей Пустоты и глупых мужиков, которым обязательно требуются спутницы. Она ругается и злится, потому что знает: ругань и злость не позволят ей впасть в панику. Она шагает за Грозным и освещает импровизированным факелом землю, когда лысый наклоняется к следам. Она держится, но у любой выдержки есть запас прочности:
– Может, все-таки позовем Свечку? – спрашивает Привереда, когда костер окончательно скрывается из виду.
– Не надо, – тихо отвечает Грозный. – Мы ее нашли.
А потом поворачивается, закрывая Привереде обзор, и странным голосом говорит:
– Не думаю, что тебе стоит на это смотреть.
Она понимает, что нужно послушаться, понимает, что Грозный прав, что Грозный видел куда больше и зря не скажет, но она слишком долго шла через эту проклятую рощу. Она свое отбоялась и не хочет скидок. Что бы там ни было, она это увидит.
– Отойди.
Грозный качает головой, но не спорит, делает шаг в сторону и становится рядом. Привереда чуть поднимает факел и закусывает губу, чтобы не закричать.
Потому что видит мертвую Свечку.
Белокурая полулежит на мягкой земле, не забыв, правда, постелить пальто. Рубашка и брюки расстегнуты, правая рука Свечки закрывает грудь, а ладонь левой покоится между ног. Голова откинута на камень, одна нога согнута в колене, и кажется, что девушка просто ласкает себя. Кажется, что сейчас она увидит спутников, блаженная улыбка превратится в гримасу, Свечка зальется стыдливой краской и… Нет, не зальется. Даже в мерцающем свете импровизированного факела видно, что девушка слишком бледна. Как мел. Как снег. И на ее теле поблескивают кристаллики льда.
– Добрые Праведники, – шепчет Привереда, наконец-то вспоминая, что когда-то ходила в церковь. – Да что же здесь происходит?
– «Огненная льдинка», – хрипло отвечает Грозный.
– Что?
– Знак Пустоты. – Он поднимает руку и коротким нервным движением трет лоб. А потом опускает ее, какое-то время бессмысленно поводит перед собой и в конце концов прячет в карман. Он расстроен.
– Какой пустоты? – Привереде кажется, что лысый сошел с ума. – Какой, твою мать, пустоты?
– Парный Знак, – продолжает Грозный. – Одного цепаря сжигает, другого замораживает. Очень редкий Знак. Полное дерьмо.
– Какой, твою мать, пустоты? – повторяет Привереда. Ее бьет крупная дрожь. – Мы на планете, Грозный, ты помнишь? Мы на планете!
– Все правильно: на планете, – соглашается мужчина. – А раз пришел Знак, значит, эта планета называется Ахадир.
Он поднимает голову, и тучи издевательски благодарят его за догадку: расходятся, открывая взору круглую, красноватую луну, которую неспешно облетает черный спутник.

* * *

– Как это ничего нет?! – завопил Осчик.
– Никого нет, – уточнил Баурда, но разъяренный Осчик проигнорировал слова следопыта.
Дан поднялся на мостик сразу, едва вернулся на цеппель, не умывшись и не переодевшись. Зеленая форма, лицо, руки – все вымазано в грязи, специально вымазано, чтобы сделать следопыта незаметным, но внешний вид Баурды вызвал у брезгливого Осчика отвращение, а первые же его слова привели в бешенство.
Вальдемар повернулся к Вандару и продолжил:
– Ты меня обманул, Жак? Ты представляешь, что тебя ждет?! Да я…
– Прекрати истерику!
– Не указывай! Ты их спугнул! Спорки заметили тебя и смылись!
– Нет.
– Компания не любит обманщиков!
– Хватит! – рявкнул Вандар. – Дослушаем доклад, тогда и решим, что делать!
Терпеть нападки галанита капитан не собирался. Должность у Вальдемара, конечно, весомая, но сейчас он в полной власти Вандара и должен следить за поведением, не покушаться на авторитет капитана. В конце концов, люди даже на обычной охоте, случается, гибнут, что уж говорить об опасной экспедиции на неисследованную, полную тайн планету? Тут можно сгинуть без следа.
– Я… погорячился. – Осчик умел слышать непроизнесенное, и по тону Вандара понял, что едва не перегнул палку. – Удивился.
– Мы все удивились, чтоб меня манявки облепили, – проворчал капитан, и вновь обратился к невозмутимому Баурде: – Продолжай.
– Мы поднялись на ту гору, которую ты описал…
– На кривую?
– Да, кособокую… С нее действительно открывается прекрасный вид на храмовый комплекс и, что важнее, на внутренний двор. – Следопыт помолчал. – На пустой внутренний двор, капитан. Мы никого не увидели, зато разглядели валяющиеся вещи.
– Какие? – хмуро спросил Осчик.
– Какая-то одежда, фляга, сумка.
– Лежали в одном месте?
– В разных. И не лежали, а валялись. Словно их обронили.
– Что дальше? – грубо спросил Вальдемар, всем своим видом показывая, что выводы разведчика его не интересуют – их он будет делать сам.
Баурда вопросительно покосился на капитана.
– Не забывай, что он галанит и шишка в Компании, – хрюкнул тот. – Потерпи.
– Жак! – возмутился Осчик. – Я требую уважения!
– Мои люди тоже. Мы деловые партнеры, а не твои слуги.
«Вы грязные, обалдевшие от наглости пираты!»
Но мысль о том, что редкая экспедиция обходится без жертв, все еще вертелась в голове и заставила Вальдемара сдать назад.
– Согласен: мы – партнеры.
– Не надо об этом забывать.
Баурда, которому хватило ума сохранить на лице невозмутимое выражение, продолжил:
– Мы наблюдали за комплексом полтора часа, но так никого и не заметили. Я думаю, спорки ушли, причем – в спешке.
– Следы боя?
– Нет. Но в пропасти лежит разбитая повозка. А поскольку дорога там достаточно широка, можно предположить, что уходили спорки ночью. И не просто уходили – бежали.
– Узнали о нашем появлении?
– Мы пришли на Ахадир довольно далеко от храма, во время полета прятались за облаками, а после – между гор. Нас не могли заметить.
– Значит, вы наследили в прошлый раз, – подал голос Осчик.
– А бежать спорки решили именно сегодня? Долго же они собирались. – Вандар усмехнулся. – Нет, Вальдемар, мы ни при чем. Из того, что рассказал Дан, можно сделать только один вывод: спорки чего-то испугались и бросились наутек.
– Согласен, – кивнул Баурда.
– Но что их напугало? – поинтересовался Осчик.
– Что угодно, – пожал плечами следопыт. – Мы на Ахадире, а у него полным-полно тайн.
– К тому же бегство спорки упрощает задачу, – хмыкнул Вандар.
– Упрощает? – удивился галанит.
– Разумеется, Вальдемар, – упрощает! Мы собирались вышибать спорки из храма, а они сами его отдали. Нам в очередной раз повезло, чтоб меня манявки облепили.
– Я бы не спешил с выводами.
– А я их еще и не сделал, – отрезал капитан. – Мы отправимся в храм и все проверим.
– А если там кто-то есть? – тихо спросил Баурда.
– Ты кого-нибудь заметил?
– Нет, но…
– Нам подарили время и возможность! И я не собираюсь их упускать, чтоб меня манявки облепили!
– Я предлагаю выждать, – угрюмо произнес галанит. – И ты не можешь игнорировать мое мнение.
По условиям сделки капитан командовал экспедицией, принимал решения и головой отвечал за результат. Но наблюдатель Компании имел право вето. На словах, разумеется – у Осчика не было иной возможности давить на Вандара, но ссора с Вальдемаром в планы капитана не входила. А потому он принялся за уговоры:
– Как правильно заметил Дан, на Ахадире есть тысячи причин для беспокойства, и каждая из них могла заставить спорки бежать. Допустим, они ждали землетрясения. Или камнепада. Или мощного Знака, который должен был накрыть проклятый храм. Важно то, что они ушли, а разведчики не увидели опасности, из чего можно сделать вывод, что она миновала.
– Или не наступила, – рассудительно ответил галанит. – Твои разведчики плохо знают Ахадир.
– У нас есть цеппель, а значит, мы застрахованы от землетрясения и камнепада.
– И от Знака?
– Мы цепари, – напомнил Вандар. – Мы пережили немало Знаков.
– Спорки живут на Ахадире и лучше нас знают о местных опасностях, – не отступал Вальдемар.
– Они могут вернуться в любой момент, и нам придется воевать с ними, – веско произнес капитан. – Я считаю, что мы должны немедленно захватить храм. И тогда, вполне возможно, мы уже завтра отправимся домой.
Осчик с сомнением покачал головой:
– Не верится.
– Нам везет, чтоб меня манявки облепили.
Вандар закусил удила и отступать не собирался. Вальдемар понял, что капитан готов пойти на конфликт, а потому зашел с другой стороны:
– Баурда, а ты что скажешь?
Тот вздохнул.
Опытный следопыт понимал, что у спорки была веская причина для бегства и соваться в храм сейчас, когда об этой причине ничего не известно, крайне опасно. Спроси его мнение капитан, лучше всего – в разговоре один на один, Баурда предложил бы выждать, понаблюдать еще несколько часов. Но поддерживать галанита разведчик не хотел.
– Сейчас Камни без защиты, и мы можем подойти к ним. А риск… Боевые действия тоже небезопасны. Если спорки вернутся, придется воевать, и неизвестно, в каком случае погибнет больше людей.
– Рисковать будут те, кто пойдет внутрь, – произнес довольный Вандар. – Цеппель останется в воздухе, и мы всегда сможем вытащить ребят.
– А если дело не в землетрясении?
– Вальдемар, тебе нужны Камни? – устало спросил капитан.
Баурда усмехнулся.
– Хорошо, – вздохнул Осчик. – Идем к храму.
Горы, горы, горы…
Вандар приказал над ними не подниматься, идти к храму, прячась между скалами, где любой внезапный и достаточно сильный порыв ветра мог бросить огромный цеппель на скалу, а потому на мостике царило напряжение.
Самый опытный рулевой, предельно сосредоточенный и мрачный, вцепился в штурвал и не отрывал взгляд от лобового окна. Вандар ушел в машинное отделение, а вот Осчик решил остаться на мостике. Во-первых, ему было интересно, а во-вторых, капитана сменил Петер Хеллер, с которым Вальдемар давно хотел побеседовать.
Некоторое время старпом крутился поблизости от рулевого, внимательно следя за его работой, но потом подошел к стоящему у бокового окна галаниту.
– Любуетесь?
– Скучаю, – негромко ответил Вальдемар. – На аэроплане мы преодолели бы это расстояние гораздо быстрее.
– В горах нужно быть осторожным.
– Самолет не так сильно боится ветра, как цеппель.
– Вам доводилось летать?
– Разумеется.
– И как?
Аэропланы появились в Герметиконе недавно, и цепари еще не знали, как к ним относиться. С одной стороны, астринг на них не установишь, а значит, крылатые машины проигрывали цеппелям в главном – в умении прыгать от звезды к звезде. С другой, те, кому довелось полетать на шустрых самолетах, отмечали совершенно особые ощущения, которые им довелось испытать.
– Они быстрые и маневренные, – усмехнулся Осчик. – Рано или поздно они вытеснят цеппели.
– Аэропланы не умеют зависать. И берут мало груза.
– И на них не поставишь астринг, – махнул рукой галанит. – Я все это знаю, Петер, но остаюсь при своем мнении. Цеппелям останутся переходы, а на планетах будут править аэропланы. В этом нет никаких сомнений.
– Или паровинги.
– Аэропланы!
– Но почему?
– Потому что двигателям внутреннего сгорания нужен бензин, а не Философский Кристаллы. Аэропланы и автомобили позволят человечеству выйти из-под власти алхимиков Герметикона.
– Разве мы в их власти? – недоуменно спросил Хеллер.
– Конечно! – с жаром ответил Осчик. – Представь себе, что Герметикон перестанет поставлять Кристаллы. Что станет с экономикой?
– Они не прекращают поставки.
– Пока. – Осчик вздохнул. – Но их невидимые пальцы лежат на нашем горле, Петер. Рано или поздно Компания сбросит это иго.
«Как когда-то Галана избавилась от адигенов», – едва не ляпнул Хеллер.
О кровавой бойне, которую устроили пожелавшие «освободиться» галаниты, знал весь Герметикон, однако вспоминать ее не рекомендовалось – злопамятность обитателей Галаны вошла не в одну поговорку.
– Вам виднее, синьор Вальдемар.
– Да, Петер, мне виднее, – не стал спорить Осчик. После чего покосился на занятого рулевого, убедился, что тот не подслушивает, и спросил: – Скажи, только мне показалось, что Жак проявил странную лихость? Насколько я понимаю, капитан обязан думать о безопасности экипажа и цеппеля.
– Мы занимаемся рискованным бизнесом, синьор Вальдемар. И капитан довольно широко трактует понятие «безопасность».
– Как тогда, когда он заставил астролога построить переход в неизвестный мир?
– Мы уходили от погони.
– Он рискнул вашими шкурами.
– Окажись мы в руках лингийцев, за них бы не дали и гроша, синьор Вальдемар. Нас всех повесили бы.
– То есть ты – убежденный сторонник слепого подчинения?
– Кому?
– Мы просто разговариваем, Петер, обсуждаем твои взгляды на жизнь, – улыбнулся Осчик, проклиная про себя тупость дунбегийца. – Они мне интересны.
– А почему я стал вам интересен, синьор Вальдемар?
– Потому что Компания огромна, Петер. Мы ведем дела по всему Герметикону и заинтересованы в помощи толковых людей.
– Таких, как Вандар?
– Менее наглых, – очень тихо произнес Осчик. Выдержал короткую паузу, чтобы смысл ответа дошел до старпома, и легко продолжил: – Возвращаюсь к вопросу: только мне показалось, что капитан проявил странную лихость?
– Хотите сказать, что разочарованы его действиями? – До Хеллера наконец-то дошел намек галанита.
– Немного удивлен. – Осчик вздохнул. – К тому же из наших отношений почему-то исчезла былая искренность. Капитан не доверяет мне, что обидно, и даже сверхважное дело его не оправдывает. На кону большая сумма, но ведь это не повод лишать доверия старого друга, не так ли?
– Вы были друзьями?
– Хорошими знакомыми.
– А на что может рассчитывать ваш друг, синьор Вальдемар?
Рыба проглотила наживку.
Осчик задумчиво потер подбородок и веско, но несколько пространно ответил:
– Как показывает опыт, каждому человеку что-нибудь нужно, у каждого есть заветное желание. Кто-то хочет стать знаменитым, кто-то – богатым… Вопрос в том, что не всегда мечты можно реализовать собственными силами, и тогда на помощь приходят друзья.
– Возможности которых позволяют осуществить заветное.
– Ты схватываешь на лету, Петер, мне это нравится. Мне вообще нравятся умные люди, но, к сожалению, в наши дни они встречаются крайне редко.
– Согласен.
«Какой же ты кретин!»
– Вандар очень серьезно относится к экспедиции, – помолчав, произнес Хеллер.
– Я заметил.
– Он говорит, что мы заработаем полмиллиона цехинов.
– Но и команда велика, не так ли? Сколько у вас людей? Тридцать? Сорок?
– Теперь пятьдесят.
– Получается весьма скромно.
Тут Осчик погорячился: десять тысяч цехинов – сумма внушительная, с ней вполне можно уйти на покой. Но галанит хотел ослепить старпома, и ему это удалось.
– Вынужден признать вашу правоту, синьор Вальдемар, – пробормотал Хеллер.
– Вандар не дурак и тоже все понимает, – продолжил Осчик. – Вот и получается, что у капитана есть два выхода: или потратить колоссальную премию на развитие бизнеса, например, на приобретение списанного импакто. Или же постараться обмануть команду и присвоить деньги.
– Каким образом? – заволновался Хеллер. – Вандар вам что-то говорил? Намекал? От него можно всего ожидать.
– Ты весьма умен, Петер. В некоторые моменты мне кажется, что я разговариваю сам с собой.
– Что говорил Вандар?
– Гораздо важнее то, о чем сейчас говорим мы, Петер, – жестко произнес Осчик. – Я лично считаю, что рискованным бизнесом следует заниматься до определенного предела. Нельзя всю жизнь грабить цеппели и бегать от военных. Умный человек постарается накопить капитал, после чего раздобудет чистые документы и отправится в какой-нибудь тихий мир на заслуженный отдых.
«Ты ведь этого хочешь, да?»
Как выяснилось – да, этого.
– Когда Вандар сказал, что рассчитывает получить с Компании полмиллиона цехинов, я сразу подумал, что это предприятие должно стать последним, – негромко произнес старпом.
– Вопрос в том, кто снимет банк.
Хеллер придвинулся чуть ближе:
– Вопрос в том, что для этого нужно сделать?
И сколько вы планируете оставить в банке, синьор Вальдемар.
– Я уже хвалил твой ум?
– И не один раз.
Осчик тонко улыбнулся:
– Ты прав, Петер: я не заплачу тебе и тем людям, которые за тобой пойдут, полмиллиона. Но на триста тысяч ты можешь рассчитывать.
– Сколько нужно человек?
– Не меньше десятка.
– Не маловато?
– На борту еще десять галанитов – справимся.
– Какова цель?
– Если что-то пойдет не так, а Вандар упрется, мы сбрасываем балласт и убираемся с Ахадира. Ты знаешь, где находится работающая точка перехода?
– Да.
– Значит, я обратился к нужному человеку.
Несколько секунд старпом обдумывал предложение Осчика – Вальдемару даже показалось, что он слышит скрип шестеренок в простецкой голове дунбегийца, – после чего осведомился:
– А если Вандар вас больше не разочарует?
– Триста тысяч значительно меньше полумиллиона, – цинично ответил галанит. – Я думал, ты об этом знаешь.
– А ничего – меньше трехсот тысяч.
– Ты мне не доверяешь?
– Но очень хочу.
– Понимаю. – Осчик усмехнулся. – Не забывай, что ты будешь командовать цеппелем, Петер. Ты и твои люди определите ход переговоров. Если вы не станете жадничать и согласитесь взять триста, а не пятьсот, я вас поддержу.
– Обещаете?
– Даю слово. – Вальдемар понял, что разговор пора сворачивать, и кивнул на появившиеся вдали постройки: – Храм?
– Да.
– Красивый.
– Согласен, синьор Вальдемар.

Храмовый комплекс был выстроен на широкой террасе, что прилепилась к южному склону горы. По краю террасы шла сложенная из белого камня стена, оживляемая четырьмя круглыми башнями, а сразу за ней виднелись черепичные крыши невысоких построек. Здания располагались вдоль стены, и перед вырубленным в скале храмом получилась довольно большая площадь.
– Не ожидал, – пробормотал Осчик.
– Мы тоже удивились, – улыбнулся Хеллер. – Судя по всему, в этой скале была большая естественная пещера, которую спорки приспособили под свои цели.
– Или вырубили ее сами.
– Или так.
Фасад храма украшали ряды стрельчатых окон, колонны и статуи причудливых тварей, персонажей неизвестной Осчику мифологии. Он поднес к глазам бинокль и убедился, что спорки изрядно потрудились над отделкой – и статуи, и все детали были выточены с необычайным искусством.
– Над входом, – тихо произнес Хеллер.
Галанит перевел взгляд на крыльцо и увидел две каменные руки, держащие огромный красный камень.
– Делитесь впечатлениями?
Вандар прокричал вопрос от самых дверей. Затем шумно протопал через мостик, на ходу велев рулевому: «Командуй самый малый, цепарь, мы почти на месте», и остановился рядом с Осчиком.
– Очень красиво, – спокойно ответил галанит, не опуская бинокль.
– А внутри он еще красивее, чтоб меня манявки облепили! – заржал Вандар.
– Откуда ты знаешь, Жак?
– Я знаю, сколько стоят потроха этого капища! Такая куча денег не может быть некрасивой.
Осчик тихонько вздохнул, но промолчал.
– Спорки видны?
– Нет.
– Значит, все по плану. – Капитан повернулся к рулевому: – Зависай над площадью. – И вновь обратился к галаниту: – Пока вы тут любовались красотами, мы с Даном обсудили детали…
К храмовому комплексу вела единственная дорога, точнее – широкая тропа, серпантином спускающаяся от террасы и уходящая куда-то на запад. Недалеко от ворот она обрывалась, а через пропасть был переброшен каменный мост.
– Первая команда – четыре человека с «Шурхакеном» – перекроет мост, – продолжил Вандар. – Следующие две группы отправятся прочесывать здания. Всего пойдет двенадцать человек.
– Звучит разумно, – кивнул Осчик.
– А если первым ребятам ударят в спину? – буркнул Хеллер. – Если спорки не ушли, а прячутся в домах?
– Отобьются, – махнул рукой капитан. – Да и мы прикроем.
Ощетинившийся пулеметными и орудийными стволами «Доктор» завис над площадью.
– Будем верить в удачу! – провозгласил Вандар. – Все, что нам нужно, – пойти и взять наши красные камешки, чтоб меня манявки облепили!

Глава 5,
в которой путники находят цеппели 

– Поговоришь с нами? – тихо спросила Привереда, когда Грозный остановился попить.
Он присел на камень и принялся зачерпывать воду, бездумно глядя в поток, вот девушка и решила, что момент подходящий. Заговорить с Грозным хотели все путники, но только у Привереды хватило на это смелости.
– Поговоришь?
– О чем? – бесстрастно поинтересовался лысый.
– Не о чем, а почему. – Привереда присела рядом. – Потому что нам страшно.
Она ответила искренне, и даже Рыжий не возмутился.
Все правильно: потому что страшно. Потому что чудовищная смерть Свечки вызвала в памяти не менее ужасную гибель офицера. Потому что никто из них до утра не сомкнул глаз, и никто ни с кем не разговаривал. Потому что сейчас им нужен был вожак.
На рассвете Грозный перенес растаявшую Свечку к скале, и мужчины помогли ему завалить девушку камнями. Потом позавтракали – молча сгрызли по куску холодного мяса и отправились в путь. Прыгали по камням, шепча про себя молитвы или проклятия.
Им было страшно.
И Привереда поняла, что больше не выдержит.
– Что случилось со Свечкой?
– Ее и Тыкву накрыло Знаком Пустоты, – ровно ответил Грозный. – «Огненная льдинка» – парный Знак, приходит сразу к двоим. Одного мучает, сжигает изнутри, постепенно превращая в головешку, а другого… – Он зачерпнул холодной воды, плеснул себе на голову, медленно вытер и оглядел собравшихся вокруг путников: – А другого замораживает.
– Как такое возможно? – прошептала Куга.
– Тому, кто поймал «льдинку», это очень нравится, – продолжил Грозный, в упор глядя на Тыкву. – Холод подступает медленно, дарит удовольствие, не позволяет сообразить, что ты замерзаешь.
– Поэтому мы нашли Свечку в такой позе? – глухо спросила Привереда. – Ей было хорошо?
– Очень хорошо, – подтвердил Грозный, не сводя глаз с Тыквы. – И поэтому в девяти случаях из десяти спасают только одного: второго находят слишком поздно.
– Я не виноват, что поймал «огонь», – буркнул спорки.
– Я тебя не виню, – медленно произнес Грозный. – Я просто думаю, чем ты лучше?
– Или винишь себя!
– В чем?
– В том, что…
Тыкве очень хотелось выкрикнуть обвинение. Очень хотелось швырнуть Грозному: «Ты строил глазки Свечке, а спать пошел с Кугой! Тебя не оказалось рядом, и потому девчонка погибла! Ты сам это понимаешь и злишься!» Очень хотелось. Но в последний момент разум взял верх, и Тыква не позволил подлым словам вырваться наружу.
– Ты не сразу понял, что это Знак, – неожиданно спокойно сказал спорки. – Не сразу стал искать второго и потерял время. Но ты в этом не виноват. Свечка умерла до того, как я вас разбудил.
– Я не люблю терять своих людей, – помолчав, произнес Грозный.
И никто не стал спорить с тем, что он назвал их «своими».
– Ты меня спас, – тихо сказал Тыква. – Спасибо.
– Тебе жить, – непонятно ответил Грозный.
Некоторое время они молчали, задумчиво сидя на берегу шумной реки, а затем прозвучал вопрос Куги:
– Почему пришел Знак? Мы ведь не в Пустоте.
– Мы на Ахадире.
– Привереда говорила, – кивнул Рыжий. – Но что это значит? Что такое Ахадир?
– Ты можешь составить о нем собственное мнение, а не полагаться на чужое.
– Грозный! – К Привереде постепенно возвращалась былая уверенность. – Ты ведь прекрасно понял, о чем спрашивал Рыжий. Что ты знаешь? Что такое Ахадир?
Горы, деревья, быстрая река – это Ахадир. Обычная планета… по которой гуляют Знаки Пустоты. А так не бывает. Знаки не живут вне Пустоты. Не имеют права жить, потому что… Потому что это противоречит привычному мироустройству. Но ведь и люди не срастаются с камнями, не так ли? И не замерзают до смерти летней ночью. А значит, мироустройство дало трещину.
– Ахадир – легенда. И лет этой легенде очень много. – Грозный потер подбородок. – Судя по всему, никто из вас не связан с межзвездными полетами, иначе вы обязательно услышали бы о планете, на которой приходят Знаки. О планете, у луны которой есть собственный спутник. О планете, которая пришвартована к Пустоте.
– Цепари – известные выдумщики, – заметил Рыжий.
– Полностью с тобой согласен, – не стал спорить Грозный. – Но слухи на пустом месте не рождаются, хоть какое-то основание быть должно, и мы… И мы на этом самом основании оказались.
– Здесь кто-нибудь побывал?
– Я не помню, чтобы встречал таких.
Рыжий хотел задать очередной вопрос, но Привереда его опередила:
– Ахадир населен?
И попала в точку. В страшную, очень тоскливую точку.
«Ахадир населен?»
До сих пор путешественники пребывали под впечатлением от услышанного. Пытались осознать, что оказались на таинственной, самой загадочной планете Герметикона, однако практичная Привереда первой сделала из услышанного неприятный вывод и полезла за уточнениями.
– Населен?
– Я не знаю, – честно ответил Грозный.
– Кто захочет жить среди Знаков? – воскликнула Куга. – То же самое, что в Пустоте! – И зябко поежилась: – Бр-р…
– Да уж, мир так себе, – поддержал синеволосую Тыква.
– Опасный.
– Непредсказуемый.
– То есть мы здесь одни? – Привереда пронзительно посмотрела на Грозного.
Таинственные и легендарные планеты хорошо посещать на соответствующим образом снаряженном цеппеле, а еще лучше – на нескольких цеппелях. А еще лучше – на цеппелях класса АЭ: надежных, живучих, хорошо защищенных и вооруженных. С командой из матерых волков Астрологического флота. При такой поддержке даже самое опасное путешествие выглядит перспективно, можно даже сказать – интригующе. И нет ничего забавного в том, чтобы оказаться на краю Герметикона без обратного билета в кармане.
– Но если здесь нет людей и поселений, значит, нет и цеппелей. – До Куги только сейчас дошел печальный смысл вопросов Привереды. – Мы застряли?
– Ты не мог ошибиться? – угрюмо спросил Тыква.
– Луна с собственным спутником – весьма необычная примета, – ответил Грозный. – Я не помню, чтобы встречал нечто подобное раньше.
– Ты вроде вообще ничего не помнишь.
– О себе, но не о Герметиконе. – Грозный поднялся на ноги. – Нужно идти.
– Куда? – На глазах Куги выступили слезы. – Куда нам идти? Ты ведь сам сказал, что здесь никого нет!
– Я видел дым, – напомнил Грозный.
– И что?
– Если об Ахадире ходят легенды, значит, на нем кто-то бывал, – поддержал Грозного Рыжий. – Вполне возможно, Астрологический флот тайно изучает Ахадир, и мы наткнемся на экспедицию. Или…
Рыжий замолчал.
– Что «или»?
– Или планета не такая пустая, как это кажется Грозному. – Он сплюнул. – Больше нам надеяться не на что.

И снова камни, шум бурного потока и шаги. Монотонные шаги, что ведут… Шаги ведут вперед, просто вперед, потому что утренний разговор молотом жахнул по хрупкой надежде, оставив столь мизерный шанс на выигрыш, что любое казино Герметикона удавилось бы от зависти. Оглушенные путники не шли – брели вдоль реки, упиваясь собственными переживаниями. Они с радостью остановились бы, разлеглись на теплых камнях и принялись пересказывать друг другу свои горести, но боялись отстать от Грозного, который – единственный из всех – не потерял присутствия духа. Лысый шел впереди, почти не оборачивался и всем своим видом показывал, что ждать никого не будет. Сразу за ним семенила Куга и мрачно пыхтел Рыжий. А вот Привереда с Тыквой слегка отстали.
– Тяжело?
– От безнадеги, – хмуро ответил спорки.
– А как же абсолютная свобода? Как же искренняя радость по поводу беспамятства?
– Не заводись.
– И в мыслях не было, – фыркнула Привереда. – Просто удивляюсь, как быстро ты опустил руки. Вчера скакал, будто в лотерею выиграл, гордился тем, что никому ничего не должен, а сегодня заговорил о безнадежности.
– Рано или поздно мы все вспомним, и вчера у меня была надежда, что это случится в цивилизованных местах. – Тыква решил не ссориться с острой на язык девушкой и ответил серьезно, так, как думал. – Я не хочу застрять на Ахадире.
– А вдруг тебя ищут? Вдруг ты преступник?
– Или я король спорки?
– Или ты должен кому-нибудь огромную сумму?
– Или ты умоляла жениться на тебе?
– Или Куга.
– Да.
Тыква не сдержался – бросил взгляд на стройную фигурку синеволосой, и по губам Привереды быстрой змейкой скользнула ехидная улыбка. Но ее голос прозвучал мягко:
– Я вижу, ты расстроен.
Тыква хотел огрызнуться. Или отмахнуться, сказав, что Куга сама сделала выбор, но понял, что не сможет обмануть Привереду. Ответить правду? А почему бы и нет? В конце концов, никто, кроме нахалки, не говорил с ним о вчерашнем.
– Я облажался.
– Это все заметили, – подтвердила девушка.
– А потом еще Знак… – Тыква остановился и рукавом вытер со лба пот. – Я вдруг подумал, что на меня поставили клеймо. Выбрали жертвой, показывая остальным, что их может ожидать.
– Если кого и выбрали жертвой, то Свечку.
Тыква вздрогнул:
– Жестоко.
– И в первом, и во втором случае на твоем месте мог оказаться кто угодно: я, Рыжий, Грозный, – рассудительно продолжила Привереда. – И поступил ты правильно.
– Я испугался и бросил Кугу.
– Любой испугался бы. – Девушка потянула спорки за рукав: – Пойдем.
И он послушно зашагал дальше.
– Сейчас мне стыдно об этом вспоминать… и вообще стыдно. – Тыква поморщился. – Ты не представляешь, каково это: стоять под летящими камнями. Ждать удара… Я вообще ни о чем не думал в тот миг, я спасался.
– А Грозный спасал Кугу.
– Так кто из нас поступил правильно?
Но занятая своими мыслями девушка не услышала вопроса и закончила:
– И получил все призы.
Благосклонность синеволосой красавицы.
– Ты поэтому пришла ко мне? – догадался Тыква. – Бесишься, что Грозный выбрал Кугу, а не тебя?
На мгновение ему показалось, что Привереда смутилась, но уже через секунду девушка взяла себя в руки.
– Грозный ее не выбирал.
– Неужели?
– Просто Куга успела раньше, – откровенно ответила Привереда. – Сучка играла неопытную девочку, вот мы со Свечкой и сбросили ее со счетов. А когда опомнились, было поздно.
– Ты их видела?
– И я, и Свечка. – Привереда поджала губы. – Они плескались в заводи.
– Я, честно говоря, был удивлен, – не стал скрывать Тыква. – Ты права: Куга здорово отыграла девочку, но Грозный… – Спорки покрутил круглой головой. – Я был уверен, что он выберет Свечку. Ему же, как выяснилось, безразлично, с кем…
Тыква покосился на девушку:
– Трахаться, – хладнокровно подсказала та. – Ты хотел употребить это слово?
– Извини.
– Плевать. – Привереда прищурилась: – Мне почему-то кажется, что наша маленькая Куга еще себя покажет.
– Да уж, чего от нее ждать, совершенно непонятно. – Тыква почесал затылок: – Тебе нужна поддержка?
– Не отказалась бы.
– Против Грозного?
– Ты на это не пойдешь.
– Во всяком случае – не сразу, – признался спорки. – Грозный спас мне жизнь.
– Я предлагаю дружить не против, а за, – объяснила Привереда. – Друг за друга.
Некоторое время Тыква молчал, обдумывая предложение непредсказуемой нахалки, после чего осведомился:
– Почему ты не пошла к Рыжему?
Ожидаемый вопрос и давно заготовленный ответ:
– Рыжий скис.
– Неужели?
– Он понял, что совершенно неприспособлен к нашему нынешнему положению. Он не может добыть еды, устроить костер и не знает, что делать дальше. Новость о том, что мы на Ахадире, окончательно его добила, и теперь Рыжий будет держаться Грозного.
– Теперь мы все будем держаться Грозного.
– Но по-разному, – усмехнулась Привереда. – Мне не нравится Рыжий как человек: он скользок. Он готов льстить кому угодно, но с легкостью предает кумиров. Для него есть только одни интересы – его собственные.
– Как и для каждого из нас.
– Но тебе бывает стыдно, а ему – нет.
– Откуда ты знаешь?
– Я не помню себя, но умею разбираться в людях. Рыжий – большой подлец.
– А Грозный? – заинтересовался Тыква. – Что скажешь о нем?
К этому вопросу Привереда тоже была готова, и «сыграла» его с большим мастерством. Сначала запнулась, словно спорки ее огорошил, затем дернула плечом, продемонстрировав неуверенность, и медленно ответила:
– Грозный умеет убивать и тем смущает.
– Животные не считаются, – тут же произнес Тыква. – Он охотник.
– Охотники пользуются ружьями, а не пистолетами, – уточнила Привереда. – А Грозному, судя по всему, безразлично, из чего стрелять. И безразлично, в кого стрелять.
– Рыжий считает, что он – бамбальеро.
– Почему?
– Потому что Грозный попал козлу в глаз. С шестидесяти шагов. Из пистолета. – Спорки уважительно покачал головой. – На него сыпались камни, он выстрелил, почти не целясь, и попал. На такое способен только бамбальеро.
– Ну что же, вполне возможно…
– Что у них происходит? – перебил девушку Тыква.

Каньон, по дну которого они пробирались два последних дня, наконец закончился. Давившие на путников скалы разошлись и сменились горами, склоны которых были повязаны зелеными платками деревьев и кустарников. Речка вилась среди могучих подошв, весело поблескивая на ярком солнце, и даже не напоминала тот угрюмый поток, к гулу которого путники давно притерпелись.
Ставший жизнерадостным пейзаж не мог не улучшить настроение. Привереда невольно улыбнулась, расправила плечи и глубоко вздохнула, словно достигла очень важной, пусть даже и промежуточной, цели. На мгновение ей показалось, что теперь все пойдет иначе, гораздо лучше, чем раньше, что надежда возродилась… Однако в следующий миг она оценила сосредоточенные лица спутников, их напряженные позы, и с грустью констатировала, что расслабляться рано.
– Что там? – спросила она, подходя к Грозному.
– Смотри сама.
Скалистая стена резко уходила вправо, почти перпендикулярно реке, а между ней и склоном ближайшей горы образовалась небольшая и почти не заросшая деревьями долина.
В центре которой лежали останки цеппелей.
Точнее – не лежали.
До места катастрофы было не меньше лиги, но даже с этого расстояния путники отчетливо видели, что цеппели не завалились на бока, как должны были бы, а аккуратно стоят на земле, словно перенесенные в долину неведомым великаном. Трехсотметровые сигары сплелись прямым крестом, обшивка наверху разорвана, будто гигантский зверь царапнул по ней острым когтем, и местами опалена, торчат разломанные шпангоуты, а вот гондолы почему то остались целыми, не смятыми.
– Это наши цеппели? – тихо спросила Куга.
– Они столкнулись? – тут же поинтересовался Рыжий.
– Вероятно, – кивнул Грозный, отвечая на оба вопроса.
– В любом случае, ремонту они не подлежат, – угрюмо произнес Тыква.
Куга всхлипнула.
– Не будем торопиться с выводами, – предложил Грозный. – Если баллоны с гелием уцелели, можно попытаться разъединить корабли, подняться в воздух и запустить астринг.
– Разъединить? Ты смеешься? – Привереда нервно хрустнула пальцами.
– В цеппелях есть инструменты.
– Грозный прав: нужно пойти и посмотреть, – поддержал лысого Рыжий.
Но с места не двинулся. И не потому что боялся – просто ждал решения Грозного. Которое не замедлило последовать:
– Мы с Рыжим идем на разведку. Вы трое остаетесь здесь.
– Ждем чего?
– Нашего сигнала, – пожал плечами Грозный.
– А если с вами что-то случится?
– Уходите.
Мясо, завернутое в оставшуюся от Свечки рубашку, нес Тыква, там же, в свертке, лежал обсидиановый нож, но все понимали, что уходить в горы без Грозного равносильно самоубийству.
– Я пойду с вами, – предложила Привереда.
– Нет.
– Хорошо, нет, – неожиданно легко согласилась девушка. – Но что бы ни случилось, мы вас не бросим.
– Пусть так, – хмыкнул Грозный и стал неторопливо спускаться в долину.
Рыжий помялся, посмотрел на Тыкву, на Привереду, словно прощаясь, после чего поспешил следом.
– А что там может быть опасного? – протянул Тыква, глядя на удаляющихся спутников. – Звери? Люди?
– Или те, или другие, – подтвердила Привереда.
– У них есть пистолет.
– С четырьмя патронами.
– Грозный справится, – уверенно заявила Куга.
Привереда зло посмотрела на соперницу, но от комментариев воздержалась: в Грозном она тоже не сомневалась.

Трава в долине хоть и оказалась густой и высокой, идти почти не мешала. Почти, потому что поднимающиеся до колен стебли скрывали валяющиеся на земле камни. В самом начале пути Рыжий поскользнулся на одном, едва не упал – его поддержал Грозный, после чего разведчики существенно сбавили скорость.
– Думаешь, там есть выжившие? – поинтересовался Рыжий, нервно поглядывая на постепенно вырастающие громады полуразрушенных цеппелей.
– Скоро узнаем.
– Не сомневался, что ты ответишь именно так.
– Зачем тогда спрашивал? – равнодушно осведомился Грозный.
– Хотел разговор завязать.
– А-а…
Рыжий помялся.
– Я вот чего хотел сказать: следы на запястьях – муль его знает, откуда они взялись? И мы с тобой, возможно, не связаны никак… Я еще… Вот вчера, когда ты пистолет взял, я сначала испугался, но на секунду только. А потом вдруг понял, что ты меня не убьешь. У тебя пистолет в руках, а мне… а мне не страшно. – Рыжий тихонько выдохнул: – В общем, я, наверное, придумал лишнего про тебя и людей зря взбудоражил. – Пауза. – Извини.
– Ты верил в то, что говорил, – ровно ответил Грозный. – Я не в обиде.
– Вот и хорошо. – Рыжий заметно повеселел. – Для меня это очень важно.
– Потому что разочаровался в Тыкве?
– Э-э… – Такого оборота Рыжий не ожидал. Но сориентировался на удивление быстро, понял, что врать не следует, и ответил: – Я на спорки никогда особо не рассчитывал. Так, прощупывал.
– И что нащупал?
– Он действительно ничего не помнит.
– Замечательное открытие.
– И еще я думаю, что у Тыквы были какие-то дела с одной из наших девчонок, – продолжил Рыжий, не обратив внимания на язвительность Грозного. – Скорее всего, с Кугой.
– С чего ты взял?
– Пару раз я замечал, что Тыква буквально замирает, глядя на Кугу, шепчет что-то, и вид у него при этом такой, словно он пытается что-то вспомнить, но не может.
– Возможно, он давно не был с женщиной.
– Я думал и об этом, – хмыкнул Рыжий. – Но в его взглядах не было желания.
– Ты наблюдательный.
– Спасибо.
Чувствовалось, что Рыжему приятна похвала Грозного.
– Но сути дела это не меняет, – продолжил лысый. – Они могут оказаться любовниками, мужем и женой, деловыми партнерами – нам-то какое дело?
«Кроме того, что ты переспал с Кугой!»
Однако произнес Рыжий другое:
– Я не доверяю спорки.
– Ты наблюдательный, но слишком подозрительный. Сначала я, теперь спорки…
– Я извинился.
– Но ведь синяки никуда не делись, – рассудительно ответил Грозный. – И ты всегда будешь о них помнить.
– И буду считать тебя бамбальеро.
– Мой выстрел… – Грозный чуть улыбнулся, кивнул, показывая, что понимает, почему Рыжий сделал подобный вывод, но продолжил гнуть свою линию: – Разве бамбальеро не может быть преступником?
– Может, – согласился Рыжий. – Но сейчас я тебе доверяю, а потому… – Он откинул полу пиджака, вытащил из кобуры пистолет и протянул его Грозному: – В твоих руках от него больше проку.
– Пусть так. – Отказываться от оружия Грозный не стал – неизвестно, что ждет их на месте катастрофы.
– Нам надо держаться вместе, – закончил Рыжий.
Намек, кому именно «нам», был более чем прозрачен, однако Грозный его проигнорировал:
– Нам всем следует держаться вместе. Всем пятерым. А теперь помолчи.
«Сигары» обоих цеппелей были большими, по триста метров каждая, не меньше, при соответствующей высоте, и сейчас эти серебристые громадины выросли перед путниками во всем своем величии, полностью заслонив горы. И если издалека казалось, что цеппели врезались друг в друга, то теперь, подойдя вплотную, путники поняли, что это не так. Точнее, не совсем так. Столкновение кораблей, если то, что с ними произошло, можно было назвать столкновением, не привело к разрушению, а породило невероятный, невозможный результат – цеппели срослись. Гигантские, стоящие крестом «сигары», плавно перетекали одна в другую, и на месте схождения путники не заметили ни трещин, ни разломов. Казалось, что некий шутник взял да и выстроил причудливый, неспособный к полету аппарат.
– Хня спорочья!
– Я не люблю, когда при мне ругаются, – прохладно заметил Грозный, не отрывая взгляд от сюрреалистической картины.
– Извини.
«Сигары», как оказалось, поддерживали скалы, словно специально воткнутые посреди долины. Благодаря этому гондолы не смялись под весом цеппелей, но ощущение неестественности происходящего только усилилось.
– «Изабелла Та», порт приписки – Шекберг и «Белая стрела», порт приписки – Жерн, – прочитал Грозный.
Пассеры, но разница в классе ощущалась в каждой детали. «Изабелла» – потасканная рабочая лошадка, предназначенная для перевозки неприхотливой публики. Облупившаяся краска на рулях, короткая гондола с грязными иллюминаторами, трещины в обшивке – чувствовалось, что цеппель нещадно эксплуатировали, не особенно заботясь о том, какое впечатление он производит. И совсем другое дело – «Белая стрела». Огромный, но изящный цеппель, создатели которого тщательно продумали каждую деталь. Запоминающаяся гондола: двухпалубная, необычайно длинная, причудливой формы. Все медные детали отделки вычищены, стекла иллюминаторов и окон мостика сияют, открытая терраса, идущая вдоль нижней палубы, огорожена элегантными поручнями, на обшивку нанесены гербы Кааты и транспортной компании, рули расписаны сложным узором.
Пассеры разительно отличались друг от друга, но сейчас это было неважно: оба стояли на вечном приколе.
– Тебе что-нибудь говорят названия судов?
– Нет.
– Мне, к сожалению, тоже.
Рыжий понял, что его осторожный спутник способен долго наблюдать за странными цеппелями, и нетерпеливо спросил:
– Как это случилось?
– Не как, а где, – рассеянно поправил его Грозный. – В Пустоте.
– Раньше я о таких вещах не слышал.
– Вспомни офицера.
– Хня! Грозный, извини!
Перед глазами Рыжего встала страшная картина сросшегося с камнем цепаря.
– Я думаю, мы летели на этих цеппелях и попали в необычный шторм, – медленно произнес Грозный. – Или нас накрыло неизвестным Знаком. Цеппели столкнулись, и Пустота их сплела. А потом швырнула сюда. – Он помолчал, после чего поправился: – Нет, пожалуй, положила.
– У меня мурашки по коже, – признался Рыжий.
– Нас эта участь миновала.
– Я о другом. – Рыжий вздохнул. – А что, если люди внутри тоже сплелись?
Офицер оказался связан с камнем, так почему бы не появиться другим жертвам? Возможно, еще более страшным?
– Возможно.
– Возможно?
Рыжему очень хотелось, чтобы Грозный с ним не согласился, он надеялся услышать отрицательный ответ, а потому не сдержал восклицания.
– Я не вижу следов рядом с цеппелями, – объяснил Грозный. – Трава здесь высокая, люди обязательно смяли бы ее, но этого нет. И разбросанных вещей нет, и веревочных лестниц.
– Я понял: они не покидали цеппели.
– А поскольку это глупо, можно сделать только один вывод: внутри полно мертвецов. – Грозный снял пистолет с боевого взвода и вернул Рыжему. – Он не понадобится.
– Уверен?
– Зови остальных, – распорядился Грозный и медленно направился к цеппелям.

– «Изабелла Та»? Никогда не слышал. 
– Один из самых больших пассеров Ожерелья, мессер. Построен всего семь лет назад лучшей каатианской фирмой… 
– Избавь меня от подробностей. 
– Каюта первого класса расположена в гондоле. Из ее иллюминатора открывается прекрасный вид. 
– Каюта? Одна? 
– Да, мессер. 
– Значит, спутников у меня не будет… 

– Как думаете, они кого-нибудь найдут? – негромко спросила Куга.
– А кто тебе еще нужен? – ледяным тоном осведомилась Привереда.
Тыква хмыкнул.
Однако смутить синеволосую у Привереды не получилось. Куга тонко улыбнулась, словно говоря: «Ах, ты до сих пор бесишься!», и ровно ответила:
– Я беспокоюсь о людях, которые летели на цеппелях. Меня очень расстраивает то, что они могли погибнуть.
– Врешь.
– Я сама могла погибнуть. И потому…
– Лживая сучка!
– Тупая дрянь!
Ответила Куга прежним, очень спокойным тоном, и тем окончательно вывела Привереду из себя. Красивое лицо нахалки пошло безобразными красными пятнами, рот перекосился, глаза засверкали, а длинные изящные пальчики согнулись, словно девушка намеревалась вцепиться сопернице в горло. И вцепилась бы, однако проклинающий все на свете Тыква решительно встал между непримиримыми девчонками и громко произнес:
– Меньше людей – больше еды.
Ничего более умного за отведенные ему мгновения спорки не придумал.
Несколько секунд девушки оторопело смотрели на Тыкву, после чего Куга скривилась и с чувством произнесла:
– Я знала, что ты жесток и бессердечен.
И отвернулась.
А Привереда, отдышавшись, буркнула:
– Не обязательно.
– В смысле, – поднял брови Тыква.
– Да ни в каком смысле, – махнула рукой девушка, и спорки понял, что она его поблагодарила.
Куга отошла в сторону, уселась на камень и, обхватив руками колени, демонстративно уставилась на далекие цеппели. Налетевший ветерок напомнил, что горное солнце обманчиво, и Привереда застегнула жакет на все пуговицы.
– Зябко.
– Не без этого, – согласился Тыква. Помолчал и, гораздо тише, добавил: – Можешь спросить.
– О чем? – Девушка покосилась на спорки.
– Я тоже немного разбираюсь в людях, – улыбнулся Тыква. – И вижу, что у тебя есть вопрос.
– Есть, – помолчав, призналась Привереда. – Но если не ответишь, не обижусь. Он кажется мне личным.
– Задавай, а я подумаю.
– Хорошо… – Девушка вздохнула, словно в последний раз обдумывая, стоит ли лезть к Тыкве в душу, но все-таки спросила: – Ты что-нибудь помнишь о Знаке?
И сразу услышала ответ:
– Ничего.
Было видно, что спорки готовился. И расстраивался, что никто не спрашивает.
– Совсем-совсем ничего?
– Абсолютно, – подтвердил Тыква. – Я просто спал.
– И следов на тебе не осталось… – протянула Привереда.
– Грозный сказал, что так и должно быть.
– Раньше Знаки ловил?
– Понятия не имею.
– Ах да… – Тыква так и не понял, пыталась девушка его подловить или брякнула вопрос, не подумав.
– Мне просто интересно: действительно ли у тебя был Знак? – продолжила Привереда.
– Не веришь Грозному?
– А ты слышал об Ахадире?
– Нет, – легко ответил спорки. – Или же не помню.
– А почему он вспомнил?
– Грозный, судя по всему, много путешествовал. И знает гораздо больше нас.
– А может, он и вспомнил гораздо больше нас?
– Я бы об этом не задумывался.
– Почему? – удивилась девушка.
– Потому что я понял главное: Грозный – умен, – спокойно ответил Тыква. – Если он захочет нас обмануть, он нас обманет. А если мы начнем интриговать против него, он нас накажет. Сейчас у него сработал адигенский инстинкт: он взял нас под покровительство, подспудно считая своими вассалами. Адигены, как ты помнишь, обязаны заботиться о вассалах, и я готов платить Грозному верностью.
– Тебя это не смущает?
– Я сыт, я спасен от смерти, я иду за человеком, который не опускает руки и целенаправленно ищет выход из нашей дерьмовой ситуации. Нет, Привереда, меня это не смущает.
– Вы закончили шептаться? – Куга поднялась с камня. – Рыжий прыгает и машет руками.
– И что? – не поняла Привереда, все еще погруженная в разговор с Тыквой.
– А то, что надо идти. Нас зовут.

– «Белая стрела»? 
– Вам нравится название? 
– Романтичное. 
– Далекие путешествия предполагают романтическую атмосферу. 
– Пожалуй. 
– А на этом цеппеле, как я заметил, крайне мало по-настоящему красивых женщин… Вы путешествуете одна? 
– Весьма смелый вопрос, синьор, учитывая, что мы не представлены. 
– Прошу простить мою бестактность, синьорина. Увидев вас, я был настолько поражен, что совершенно растерялся… 

– То есть внутри вы не были? – во второй раз уточнил Тыква.
– Нет, – подтвердил Грозный.
– Однако уверены, что там никого нет?
Грозный поморщился.
– Следы, – напомнил Рыжий прежде, чем лысый выразил неудовольствие вслух.
– Ах, следы. – Тыква задумчиво покачал головой.
– Я согласна с Грозным, – громко произнесла Привереда. – Люди обязательно вышли бы наружу.
– Внутри тепло и безопасно, – бросила Куга.
Синеволосая понимала, что своим замечанием ставит под сомнение выводы Грозного, но не сумела удержаться и не поддеть соперницу.
– Кто-нибудь обязательно вышел бы, – примирительно сказал Рыжий. – На разведку.
– Истоптал бы траву, как стадо стерчей, – подхватила Куга.
– Я предлагаю закончить с болтовней, – грубо оборвала синеволосую Привереда. – Надо пойти и посмотреть. А если внутри кто есть, он давно подал бы знак.
Путники совещались в тридцати шагах от цеппелей, и логичное замечание Привереды поставило в споре точку. Все посмотрели на Грозного.
– Войдем через гондолу «Изабеллы», ее лобовое стекло разбито, и мы без труда попадем внутрь, – негромко произнес он, внимательно оглядывая притихших спутников. – Рыжий пока останется снаружи, приглядит за окрестностями.
– Но…
– Мы будем исследовать цеппели долго, так что успеешь побродить по коридорам, – не допускающим возражений тоном произнес Грозный, отбив у Рыжего всякую охоту спорить.
– Идем? – Пальцы Куги слегка подрагивали, однако девушка старательно демонстрировала оптимизм и готовность отправиться хоть к пришпе в пасть.
– Не торопись. – Грозный помолчал. – Во-первых, если увидите тела, не пугайтесь и не паникуйте: трупы в данной ситуации дело нормальное. Во-вторых, будьте осторожны: столкновение могло разрушить конструкции, и я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас переломал ноги. Не лезьте в опасные места, даже увидев там что-нибудь интересное.
– Что именно интересное?
– Хороший вопрос, – кивнул Грозный. – Чтобы выжить, нам понадобятся одеяла и теплая одежда. Берите любую подходящую, желательно не очень тяжелую. Будет здорово, если отыщете рюкзаки или удобные сумки. Чемоданы и саквояжи брать в крайнем случае…
– Разве мы не останемся здесь? – удивилась Куга.
– Этот вопрос мы обсудим позже, – недовольно ответил Грозный. – Следующие цели: еда, специи – мне не понравилось есть мясо без соли, – спички, зажигалки, веревки, электрические фонари, лекарства, инструменты и оружие. Все это нужно, чтобы выжить, а потому не стесняйтесь: если мертвец держит в руке банку консервов – берите ее, не задумываясь.
– Мы должны рыться в чужом багаже?
– А еще в чужих шкафах и сумках, – подтвердил Грозный.
– Говоришь так, словно тебе не впервой.
– Говорю так, потому что вижу перед собой не цеппели, а склад полезных вещей.
– И кладбище, – буркнула Привереда.
– У нас нет возможности быть сентиментальными, – поддержал Грозного Рыжий.
– Помимо того, что я перечислил, несите все, что покажется интересным и полезным, – закончил Грозный. – Собирать украшения и деньги не советую – мы не мародеры.
– А кто? – поинтересовалась Куга.
– Мы забираем то, что нам необходимо, у того, кому это не нужно.

– Пройдите, пожалуйста, в пассажирский салон. 
– Извините, офицер, но мне хотелось бы… 
– К сожалению, синьор, есть четкие правила: во время перехода пассажиры должны находиться в пассажирском салоне или в своих каютах. 
– Я хочу пройти в кают-компанию. 
– Вы летите первым классом? 
– Нет. 
– В таком случае вы должны вернуться в пассажирский салон. До перехода осталось около десяти минут, и я вынужден настаивать… 

Инженеры всех развитых миров Герметикона применяли стандартные, давным-давно разработанные и доказавшие свою надежность конструктивные решения, а потому переплетенные корабли отличались один от другого исключительно отделкой. «Изабелла» и внутри выглядела весьма и весьма простенько: переборки покрашены в светло-серый цвет, лестницы без изысков, дешевые плафоны и грязные полы. Этот пассер брал на борт около четырехсот пассажиров, но предназначался для коротких – не более пятнадцати часов – полетов. Его огромные салоны были оборудованы исключительно сидячими местами, а единственная каюта первого класса находилась в самом конце небольшой гондолы, рядом с каютами капитана и старпома. Такие цеппели, как правило, загружались недалеко от точки перехода, быстро достигали ее и прыгали в сферопорт нужной планеты, где и высаживали не успевших слишком устать от некомфортабельного путешествия пассажиров. Иногда пассеры совершали и два перехода за рейс, но не более. Другими словами, вместительная «Изабелла Та» предназначалась для людей небогатых, чем и отличалась от «Белой стрелы». Пассажирский отсек верзийского цеппеля был разделен на небольшие, но удобные каюты, а практически вся длиннющая, двухпалубная гондола оказалась «территорией роскоши» – салоном первого класса. Ковровые дорожки в коридорах, стеновые панели из вурийского кедра, картины, кожаная мебель в большой кают-компании – «Белую стрелу» выбирали путешественники состоятельные, привыкшие летать с удобствами.
Одинаковые по конструкции пассеры были разными внутри, однако злая выходка Пустоты превратила их в единое целое. В точке пересечения узкие коридоры каатианского цеппеля вели в дорогие каюты верзийцев, и наоборот, ковровые дорожки переходили в истоптанные полы, а дорогие светильники соседствовали с дешевыми плафонами. Гондолы остались нетронутыми, но самое интересное для путников хранилось внутри: в багажных отделениях и грузовых отсеках, а потому им предстояло исследовать все закоулки чудовищного лабиринта.
– Я уже заблудилась, – пожаловалась Куга, едва поднявшись на пассажирскую палубу.
– Не заходи в технические помещения, и все будет в порядке, – порекомендовал Грозный. – В крайнем случае – кричи, и мы тебя найдем.
– А можно я пойду с тобой?
– Нужно проверить как можно больше помещений, так что лучше разделиться.
Электричество не подавалось, многие коридоры и каюты оставались в глухой тени, и этот факт не добавлял девушке оптимизма.
– Ищи фонари, – посоветовал Грозный. – Или держись освещенных мест.
– А если кого-нибудь из нас накроет Знак? – облизав губы, спросила Куга. – Что тогда?
– Тогда его сначала поднимет за пределы атмосферы, а потом крепко шмякнет о землю.
– Грозный!
– Хватит болтать!

Огромные цеппели «для простолюдинов» набиты пассажирами, как бочка – сельдью. Куда ни бросишь взгляд – люди, люди, люди… Сидят на лавках, бездумно таращась на окружающих или пытаясь дремать, ходят по салонам в поисках знакомых или собеседников, толпятся у иллюминаторов, молчат, ругаются и обмениваются впечатлениями. Кажется, что от них никуда не скрыться, однако люди опытные прекрасно знали, что в гондолу простолюдинам хода нет, и не боялись быть замеченными. 
– Пусто, – прошептал плечистый Стиг. 
– Пусто, – так же тихо доложил Том. 
В главном коридоре никого. Никто не видит, как спускаются они по лестнице, подходят к каюте первого класса и вежливо стучат в дверь. 
– Обслуживание, синьор. Соблаговолите прочитать меню. 

– Что у тебя?
– Несколько чемоданов.
– Будешь открывать?
– Так ведь Грозный велел.
– Я пойду дальше.
– Ага.
Напряжение, с которым путники входили в переплетенные цеппели, постепенно спало. Шаг за шагом, взгляд за взглядом, поворот за поворотом… Трупы и кровавые пятна, что рисовались в воображении, не встречались. Опрокинутая мебель, разбросанные вещи – да, на каждом шагу, но при этом – никаких следов людей.
– Думаю, камбуз находится там.
– Пахнет?
– Поварской колпак валяется.
– Проверь.
– А ты?
– В пассажирском салоне много не найдешь, поищу грузовой отсек.
– Помнишь, о чем предупреждал Грозный?
– Да.
Как и ожидалось, за дверью обнаружился широкий, проходящий через весь цеппель коридор. Слева и справа располагались пассажирские салоны, а ближе к хвосту, за следующей дверью, прятались технические помещения, в том числе – грузовой отсек.
– Кажется, мне надо именно сюда…
Иллюминаторы в этой зоне не устанавливали, темень стояла, хоть глаз выколи, однако на капитанском мостике отыскался аварийный комплект, в который входили два электрических фонаря. Как долго продержатся алхимические батареи, никто не знал, и Грозный распорядился включать фонари лишь в крайних случаях.
– Та-ак, здесь у нас кладовая кухни. Замечательно.
Желтый луч обежал заставленные жестянками полки и сваленные в углу мешки. То ли с крупой, то ли с сахаром. Простолюдинов в полете не баловали: бутерброды с солониной и сыром, чай да каша – вот все, на что они могли рассчитывать. Команда, скорее всего, кормилась с этого же скудного стола, а если у кока и были в заначке деликатесы, то хранил он их не здесь.
– Ну и ладно. Солонина всяко лучше козлятины, а икру и паштеты поищем в соседнем цеппеле…
За следующей дверью – широкой, двойной – находилось багажное отделение. Экипажи больших цеппелей не утруждали себя возней с чемоданами и сумками: пассажиры сами тащили вещи в отделение, сдавали, получая соответствующую квитанцию, а по окончании рейса терпеливо ждали, когда раздающий багаж цепарь выкрикнет их имя.
– Здесь можно копаться целый день. – Фонарь осве тил кучи стянутых сетями баулов. – Без особой надежды найти что-нибудь действительно ценное.
Что можно отыскать в багаже простолюдинов? Штопаное белье? Дешевые костюмы? Фотографии в рамочке?
– Оставим на потом. Если не найдем чего получше.
Можно было уходить, однако багажное отделение не отпускало. Сетки, чемоданы, баулы… Запах! У всех багажных отделений похожий запах – кожаных чемоданов, одежды, пыли и пота, – именно он не давал уйти. Именно он долбил в голову, вызывая в памяти…
– Их было шесть!

– Шесть клеток? – переспросил суперкарго. 
– Совершенно верно. 
– Они точно безопасны? 
– Они железные. 
Цепарь недовольно посопел, однако затевать скандал не стал – слишком уж хорошо ему заплатили, можно и потерпеть. Он вытер пот – в багажном отделении было довольно жарко – и уточнил: 
– Я говорил не о клетках, а о животных. 
И услышал спокойный ответ: 
– Как видите, мои питомцы смирные. Даже не рычат. 
– Это сейчас они смирные, а в полете… 
– В полете они останутся такими же, даю слово. 
– Что мне ваше слово? 
– Именно поэтому вы взяли мое золото – чтобы не полагаться только на слово. 
Взял, и много, очень много взял, потому что грузились клетки в последнюю очередь, а в сопроводительных документах их обитатели значились царваганскими сварлами – зверями крайне редкими, в Герметиконе практически невиданными. Бумаги были выправлены по всем правилам: сварлы предназначены для частного зоосада, контракт с охотниками полностью оплачен, нотариально заверенная купчая прилагается, таможенники свою печать поставили, но… Но суперкарго давно ходил по Герметикону и чуял, что дело нечисто: если все в порядке, к чему таинственность? Зачем тянуть с погрузкой до последнего, да еще и деньги лишние платить? Суперкарго чуял, однако тридцать цехинов – это тридцать цехинов, такая куча золота способна притупить любые сомнения. 
– Мне проблемы не нужны. 
Цепарь бросил очередной взгляд на угрожающие когти зверюг и услышал ровный ответ: 
– У вас их не будет. 

– Самый настоящий мусор! – Привереда брезгливо оглядела сваленную в кучу одежду.
– Теплая, чистая, достаточно легкая, а главное – подходящего размера. – Куга всем своим видом показывала, что не хочет ссориться. – Грозный прав: нам нужна другая одежда.
– Я не хочу выглядеть пугалом.
– Твой выпендрежный костюмчик дорожный, а не походный.
Нагрубить в ответ? Выдать едкое замечание? А смысл? Сейчас это совсем некстати. Опять же – нет публики, способной по достоинству оценить ее остроумие.
– Знаю. – Привереда стала медленно стягивать жакет.
Переодеваться в присутствии Куги ей не хотелось, однако выбора не было: именно синеволосая обнаружила на «Стреле» роскошные апартаменты, в которых явно путешествовала женщина, притащила туда кучу одежды из багажа и соседних кают, после чего пригласила Привереду в импровизированный салон.
– По-моему, неплохо, – протянула Куга, вертясь перед ростовым зеркалом в одной лишь кружевной нижней рубашке. – Смотрится прекрасно.
– Я бы не стала надевать чужое белье.
– И долго ты собираешься ходить в своем?
И опять – в точку. Привереда вздохнула, покопалась в тряпках: трусики, лифчики, рубашки – чужое, чужое, чужое! – и поморщилась:
– Думаешь, оно чистое?
– А зачем класть в чемодан грязное? – удивилась Куга. – Везти на другую планету в стирку? – И провела рукой по тончайшему шелку: – Я ее оставлю.
– Она тебе велика, – злорадно произнесла Привереда, глядя на худенькую соперницу.
– А мужчинам нравится, – невозмутимо ответила та.
Крыть Привереде было нечем. Превозмогая себя, девушка извлекла из груды белья приблизительно подходящий по размеру лифчик и вновь задумалась. Для следующего шага – снять свой и надеть чужой – ей требовалось собраться с духом. Куга же, успевшая отобрать себе несколько трусиков и рубашек, правильно поняла сомнения спутницы:
– Ты слышала, что сказал Грозный: никакого стеснения.
– Тебе он мог и не говорить, – огрызнулась Привереда.
– Не пора ли успокоиться?
Самодовольные замечания синеволосой задевали Привереду, однако она поняла, что, демонстрируя раздражение, лишь раззадоривает Кугу, а потому попробовала другую тактику:
– Почему вы все думаете, что я мечтаю переспать с Грозным?
– Потому что все видят, что ты мечтаешь переспать с Грозным. И как стала относиться ко мне после того, как мы с Грозным… – Синеволосая хихикнула. – Сдружились.
– Я разозлилась, – призналась Привереда. – Но только потому, что не считаю ваш поступок правильным. Мы ничего не помним… Вдруг выяснится, что Тыква твой муж?
– Он оставил меня погибать, – жестко ответила Куга.
– Он испугался.
– А Грозный – нет. И если Тыква мой муж, то вчера мы развелись.
– Гм…
– Никогда не любила брюки, но что делать… – Синеволосая натянула шерстяные брюки и, подворачивая штанины, продолжила: – Другими словами, плевать я хотела на то, что было. Единственный сейчас вопрос заключается в том, выберемся мы с этого проклятого Ахадира или нет?
– А если нет? – Привереда, наконец, решилась и продолжила раздеваться, намереваясь примерить чужое белье.
– Тогда Грозный построит на берегу реки дом, и я рожу ему детей.
– Ты серьезно?!
– А почему нет? – пожала плечами Куга.
– Он адиген. Он не станет заводить детей от спорки.
– Мы на Ахадире, милая, – напомнила синеволосая. – То есть в самой заднице Герметикона, тут не до условностей. И уж тем более – если мы застрянем… – Куга натянула свитер и вновь повертелась перед зеркалом. – Впрочем, сначала нам придется обзавестись именами. Грозный – кличка хорошая, но мне больше нравится Артур. Как ты считаешь, Грозному подойдет имя Артур?
Поверх свитера синеволосая собиралась надеть короткое черное пальто, однако пока отложила его и стала рыться в куче косметики. Сидящая в чужом белье Привереда вздохнула:
– У женщины, которая путешествовала в этой каюте, тоже было имя.
– Наверняка адигенское, – беззаботно добавила Куга. – Она была богатой и, возможно, красивой. Счастливой женой или страстной любовницей. Или она была старой мерзавкой, изводящей горничных и покупающей любовь молодых мальчиков. Какая разница? Она погибла.
«Да уж, девочка, хватка у тебя железная…»
– И тебе на нее плевать, – уточнила Привереда.
– А тебе? – Синеволосая ответила ей прямым взглядом. – Не прикидывайся, милая, тебе тоже все равно. Ты тоже думаешь только о себе.
– Не только.
– Ах да, еще о нас с Грозным. – Куга отвернулась к зеркалу и взяла в руку тюбик губной помады. – Забыла спросить: фантазии насчет меня и Тыквы – это твоя единственная претензия?
– Нет. – Привереда выбрала из груды сшитые в «цепарском» стиле штаны – плотные, с накладными карманами, и теперь медленно надевала их. – Нас мало, мы друг у друга на виду, и ваше поведение…
– Раззадоривает остальных мужиков?
– Да.
– Так выбери кого-нибудь, – предложила синеволосая. – Хороший секс еще никому не вредил. Вот Грозный, к примеру, умеет доставить женщине удовольствие.
– Куга!
– Что «Куга»? Я, между прочим, говорю абсолютно серьезно! После того, как я переспала с Грозным, мне стало значительно легче. Я успокоилась, понимаешь?! Я снова захотела жить. Я перестала бояться и… – Синеволосая вздрогнула, словно поняв, что раскрылась, однако закончила: – И не тебе меня обвинять, понятно?
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– За последние два дня узнала достаточно.
– И что?
– Ничего. – Куга отвернулась и побрызгала на себя духами.
– Извини, – прошептала Привереда. – Правда – извини меня.

* * *

Запах. 
Дурманящий, терпкий, приятный. Запах духов, в котором смешались ароматы фруктов, цветов и… запретов. Рухнувших запретов. Теперь они пахнут не каменной кладкой, а желанием. Стена исчезла, и впереди – сладкий океан, в который нужно окунуться с головой. 
Запреты… 
Что может быть хуже запретов? Что может быть бессмысленнее? Отвратительнее? Если человек совершает преступление, его сажают в тюрьму, ограничивают его свободу. А запреты – та же тюрьма, только добровольная. Ты прислушиваешься к дурацким советам, стараешься «соблюдать приличия», ведешь себя «как положено», а в результате отказываешься от потрясающих удовольствий, которые могут раскрасить твое время восхитительными цветами наслаждения. А ведь время убегает, рано или поздно каждого из нас ожидает ничто. Окончательное ничто, на фоне которого Пустота покажется наполненным жизнью садом. 
Так для чего сдерживаться? 
Чей это голос? Кто это говорит? 
Мысли путаются… 
Или это мои мысли? И мой голос? 
Нет. 
Но мне нравится этот голос. Мне нравится то, что он говорит. Мне нравится тембр и тепло, что со словами струится из губ. Ведь губы так близки… 
Мне нравится. 
Ласковый голос разрушает запреты, открывая чарующий мир соблазна и чувственных наслаждений. На щеках проступает румянец, но не стыда… Нет, совсем не стыда. 
Это знак желания. 
– Тебе нравится? 
– Мне нравится. 
Глаза закрыты, но так даже лучше. Шею щекочет горячее дыхание… Уже не теплое – горячее, наполненное страстью. 
Чье это дыхание? Не мое… 
– Тебе нравится? 
– Не останавливайся. Прошу… 
Губы нежно скользят по коже, заставляя дрожать от возбуждения. Мысли путаются, но они сейчас не нужны. Сладость рухнувших запретов накрывает с головой, и думать не хочется. Только не сейчас. Не когда сплетаются тела, а умелые прикосновения заставляют трепетать струны. 
– Не сейчас… 
– Что? 
– Продолжай. 
Голос срывается. Это мой голос? Мой. Мне хорошо. Нет больше запретов и стыда. Нет стены и преград. Я живу полной жизнью. Мне хорошо. 
– Я всегда этого хотела. 
– Я знаю. 
Да, ты знаешь все. Я – раскрытая перед тобой книга. И каждая моя страничка шепчет: «Прочти именно меня…» 
Тонкий запах желания смешивается с ароматом красного вина. Нежное дыхание губ дарит тепло. 
– Я свободна. 
– Мы свободны. 
Путаются мысли и волосы… Волосы путаются с волосами, а губы – с губами. 
Как же сладок поцелуй… 
Он вызывает томление и заставляет выгибать спину, потому что я хочу, чтобы поцелуев было много. Чтобы они осыпали все мое тело. 
Запретов больше нет. Я могу делать все, что захочу… 

* * *

– Отлично выглядите, дамы. Не побоюсь этого слова – потрясающе.
– Шутишь?
– Спасибо, Грозный.
Прежняя одежда – модный брючный костюм и платье, – безжалостно выброшена, так же, как и красивые, но совершенно не подходящие для горных троп ботиночки. Теперь девушки выглядели настоящими путешественницами. Худенькая Куга заправила черные брюки в сапожки на низком каблуке, а поверх длинного теплого свитера надела залихватское черное полупальто, став похожей на дерзкую эмансипе, верную последовательницу новомодного феминистического движения. А вот Привереда, как ни странно, оделась гораздо проще: грубоватые цепарские штаны с накладными карманами, крепкие башмаки, тельник, шарф и теплая цапа. По дороге из «салона» Куга не удержалась, подначила спутницу пару раз, и только теперь сообразила, что хитрая Привереда скопировала наряд Грозного.
«Сука!»
– Я не шучу, – продолжил тот. – Я действительно считаю, что вам идут ваши новые наряды. Настоящая дама должна идеально выглядеть при любых обстоятельствах.
– Я тоже так думаю, – немедленно встрял Рыжий.
– И я, – не отстал Тыква.
– Но здесь достаточно тепло, и вы можете снять верхнюю одежду.
Рыжий и Тыква тоже позаботились о себе. Первый избавился от костюма, сменив его на комбинезон техника, башмаки и куртку, а второй обзавелся теплым свитером.
– И вам обоим спасибо, – пробурчала синеволосая.
Она чувствовала себя обманутой.
– А еще я нашла три пары солнцезащитных очков, – добавила Привереда.
– Очень полезная вещь, – не удержалась Куга.
– В горах – очень, – серьезно произнес Грозный. – Привереда, ты молодец.
– Я знаю. – Девушка подошла к лысому и прищурилась: – Ты побрился!
– Приятно, что, даже переодевшись, ты осталась собой, – улыбнулся тот. – Еще я принял душ.
– Что?! – не выдержала Куга. – Где?!
– В каюте первого класса.
– Но как?
– Разделся, открыл воду, тщательно намылился…
– Грозный!
– Катастрофа случилась не так давно, баки с горячей водой не успели совсем остыть.
– А мы не подумали.
Девушки переглянулись, чувствуя себя последними дурами.
– Может, вернемся к насущным делам? – хмуро предложил Тыква, который даже не удосужился умыться. – В конце концов…
– В конце концов, нет ничего важнее горячего душа. – Грозный подмигнул девушкам. – Но Тыква прав – мы должны обсудить ситуацию.
Они собрались в кают-компании «Белой стрелы», в большом помещении, обставленном удобными креслами и диванами. Обыскавший камбуз Тыква позаботился об угощении – на длинном столе оголодавших путников поджидали милетулский окорок – настоящий, с красным перцем, нежная паланская ветчина, толстые верзийские колбасы, изысканный сыр – голова бесподобного «Этонама», свежие овощи, фрукты и две бутылки вина. Восхитительные запахи дурманили головы, заставляли бросать на стол жадные взгляды, однако набрасываться на еду не спешили – пребывание в цеппелях вернуло путешественникам хорошие манеры.
– Какое вино предпочитают дамы? – светским тоном осведомился Грозный.
– Белое.
– Белое.
– Тыква?
– Уже.
Спорки ловко вскрыл бутылку и наполнил бокалы девушек.
– Мне красное.
– Как скажешь.
– Прошу к столу.
Ненавязчиво, можно сказать незаметно, получилось так, что они оказались «в гостях у Грозного». Он распоряжался, вел беседу и без колебаний занял место во главе стола. И он же дал сигнал к обеду, подняв тост:
– За наш первый успех.
– За подарок судьбы, – поддержала Привереда.
– Побольше бы таких, – проворчал Рыжий.
– А я предпочла бы не такой роскошный цеппель, зато летающий, – вздохнула Куга.
– А я предпочла бы горчицу, – светским тоном произнесла Привереда, положив себе в тарелку изрядный кусок ветчины.
– Прошу. – Тыква, освоившийся с ролью стюарда, подал девушке фарфоровый судок. – К сожалению, придется обойтись без горячего – шеф-повар отсутствует.
– Отсутствуют все, – добавила Куга. – Я не видела ни одного тела.
– Никто не видел.
– И это вторая загадка нашей катастрофы, – громко произнес Грозный.
– Вторая?
– Первая и самая главная – вид наших цеппелей. Мне он показался… гм… странным.
– Странным – очень легкое определение, – сказала Привереда. – Я до сих пор не могу прийти в себя.
– Почему отсутствие людей – загадка? – спросила Куга.
– Потому что получается, будто все они бросились в Пустоту.
– Катастрофу сопровождал Знак? – предположил Рыжий.
– Очень сильный Знак, который пришел ко всем пассажирам и членам экипажа. – Грозный покосился на Тыкву, и тот наполнил его бокал. Остальным пришлось ухаживать за собой самостоятельно. – О таких Знаках рассказывают легенды, но свидетелей, насколько я помню… точнее – не помню, не было.
– А почему ты назвал эти цеппели нашими?
– Потому что обнаружил вот это. – Грозный повернулся на стуле, взял прислоненное к стене оружие и расстегнул чехол.
– Ружье?
– Бамбада.
– Ух ты! – не сдержала возглас Привереда. – Никогда таких не видела.
Это был трехствольный штуцер с уникальной компоновкой – черные стволы располагались в вертикальной, а не горизонтальной плоскости.
– «Три сестры Тау», – мягко произнес Грозный, поглаживая украшенное причудливым узором оружие. – Судя по подписи, бамбаду сделал Бартеломео дер Га.
– Откуда ты знаешь ее имя? – подозрительно спросил Тыква.
– Вспомнил, как только прикоснулся.
– Только это вспомнил?
– Такое трудно забыть, – бросила Привереда. И в упор посмотрела на лысого: – Получается, Грозный, ты все-таки бамбальеро.
– И богатый бамбальеро, раз у тебя хватило денег на оружие от дер Га, – добавил Рыжий.
– Я летел на «Изабелле» в каюте первого класса. Судя по документам, которые я нашел на капитанском мостике, цеппель направлялся на Чурсу. И «Белая стрела», кстати, тоже. – Грозный аккуратно упаковал бамбаду в чехол, вновь прислонил ее к стене и развернулся к столу. Обнаружение оружия заметно смягчило его, казалось, лысый встретил старого и верного друга. – К сожалению, мостик «Изабеллы» изрядно пострадал, и я не обнаружил списка пассажиров.
– Что он дал бы тебе? – не поняла Куга.
– На «Изабелле» одна каюта первого класса.
– А-а…
– И никаких документов в каюте?
– Никаких. Только «Три сестры» и патронташ. – Грозный помолчал. – Но это обо мне. Что интересного обнаружили вы?
Девушки переглянулись и одновременно пожали плечами:
– Ничего такого, о чем стоило бы рассказать.
– Пару раз мне казалось, что я узнаю каюты и коридоры, но всякий раз воспоминания ускользали. – Куга вздохнула. – Словно время еще не пришло.
– Может, и правда не пришло.
– Может быть.
– Мы были заняты поисками подходящей одежды, – добавила Привереда.
– Кто бы сомневался, – фыркнул Рыжий.
– Дамы действовали правильно, – заступился за девушек Грозный. – В конце концов, цеппели никуда не денутся. У тебя что-нибудь есть?
– Я нашел коробку патронов к своему пистолету, – неохотно ответил Рыжий.
– В какой каюте?
– В каюте капитана «Белой стрелы». У него была такая же модель.
– То есть теперь у тебя два ствола, – уточнила Привереда.
– Второй я отдал Тыкве.
– Ага, – подтвердил спорки. – Но никакого другого оружия найти не удалось.
– Или вы плохо искали.
– Мы плохо искали, – уточнил насупившийся Рыжий. – Мы все.
– А я считаю, что мы хорошо поработали. – Тоном Грозный ясно дал понять, что очередной стычки он не потерпит. – И у нас есть время продолжить исследование цеппелей. А потому давайте сосредоточимся на странных и необычных фактах. Если, конечно, мы их уже не перечислили.
– В грузовом отсеке «Белой стрелы» я видел шесть клеток, – доложил Тыква.
– Чем же они необычны? – хихикнула Куга. – На одной написано твое имя?
Привереда усмехнулась.
– Они открыты и пусты, – спокойно ответил Тыква.
Грозный нахмурился:
– Открыты или сломаны?
– Открыты.
– Их размеры?
– Примерно метр на метр в торце, может, чуть больше. И не менее двух метров длиной.
– Разве это важно? – сморщила нос Куга. – Какие-то клетки… Фи!
– Тыква обнаружил подозрительный факт и не упустил его, – назидательно произнес Грозный.
– Что такого важного в клетках?
– Не в клетках, а в тех, кого в них перевозили.
Привереда вздрогнула.
– Скорее всего, они остались в Пустоте, – промямлил Рыжий.
– Скорее всего, – кивнул Грозный. – Но…
– Но Тыква поступил правильно, – перебила его Привереда.
– Да, Тыква поступил правильно.
Обед подходил к концу. Насытившиеся путешественники больше не обращали внимания на еду, лишь Куга щипала виноград, да Рыжий покусывал пахучий сыр. Тыква, получив одобрение Грозного, принес еще две бутылки вина, и вновь наполнил бокалы – праздник так праздник.
– В заключение я хочу еще раз вернуться ко второму странному факту, – произнес Грозный, поглаживая в широких ладонях бокал с красным. – Меня смущает отсутствие в цеппелях тел и то, что мы спаслись…
– Такое чувство, будто нас сюда специально привезли, да? – улыбнулась Привереда.
– Да, – вдруг ответил Грозный. – Именно такое чувство меня посетило.
– Ты серьезно? – удивилась девушка.
– Мы должны были умереть, но не умерли, и я призываю вас помнить об этом и… и по-другому относиться друг к другу. – Грозный внимательно оглядел спутников: притихшую Кугу, настороженного Рыжего, задумавшегося Тыкву и Привереду, по губам которой скользила тень улыбки. – Мы оказались на краю света, но у нас – я в этом убежден – есть шанс выбраться. Шанс этот принадлежит всем нам, и мы обязаны им воспользоваться. Поддерживать друг друга. Верить друг другу. И идти вперед.
– Куда? – тихо спросила Куга.
– Вверх по течению, – спокойно ответил Грозный.
– Снова идти?
– Всегда можно вернуться к цеппелям, но сидеть возле них и ждать, когда закончатся запасы, я лично считаю неправильным. Баллоны пробиты, астринги и кузели сломаны – мы не сможем использовать цеппели по прямому назначению, а значит, должны идти.
– Вниз, – произнес Рыжий. – Надо выходить на равнину. Там больше шансов встретить людей.
– Вверх, – повторил Грозный и объяснил: – Вчера, когда я купался…
Привереда кашлянула. Куга победоносно посмотрела на соперницу. Тыква улыбнулся. Рыжий отвел взгляд.
– Вчера, когда я купался, – спокойно продолжил Грозный, – я нашел в реке вот это. – Он вытащил из кармана тонкую красную ленту и продемонстрировал ее ошеломленным спутникам. – Она приплыла сверху. Там есть селение.

Глава 6,
в которой экспедиция натыкается на препятствие, Алокаридас встречает охотников, Грозный находит странный скелет, а Рыжий нападает на Привереду 

– Они пытались заложить окна, – негромко произнес Дан.
– Хотели забаррикадироваться внутри? – уточнил Курок.
Он был самым молодым следопытом в команде Баурды, опыта еще не набрался, а потому Дан не стал смеяться над его замечанием. И даже вздыхать не стал – мол, чему я тебя учу, недоросля? – а спокойно объяснил:
– Смотри внимательнее: окна забивали досками снаружи. Но не успели.
Штык не удержался – хмыкнул, и Курок покраснел.
– Ипатый вол…
– Ничего страшного.
– Получается, спорки пытались кого-то удержать, – понял командира Старк.
– Получается, – кивнул Дан. – Получается…
Мост заняли четверо наемников из абордажной команды – менсалийцы, разумеется, чья родная планета вот уже несколько десятилетий пылала в огне гражданской войны. Тертые парни считались одними из лучших солдат Герметикона, и Вандар не поскупился – нанял три десятка.
Во дворе ошивались двое галанитов, капрал Дабурчик с подчиненным – Осчик настоял, чтобы в передовом отряде были его люди. Вторая четверка менсалийцев прочесывала дома, начав от ворот, а игуасцы направились в глубь комплекса – им выпало осматривать храм. Однако лезть в пещерное святилище Баурда не торопился, велел задержаться на площади и оглядеться, примечая незамеченные следы да привыкая к новой местности. Впрочем, чего тут привыкать? Окружавшие храм дома казались самыми обыкновенными, построенными без изысков, зато надежно: каменные стены, черепичные крыши, добротные окна. Их спорки не украшали, а вот над святилищем поработали от души, украсив стену фигурами не только животных – Дан узнал тигра, стерча и пришпу, – но и мифологических созданий самого странного вида, наиболее веселыми из которых оказались рогатые обезьяны со змеиными хвостами и гребнями на спинах. И даже руки, поддерживавшие над крыльцом красный камень, были снабжены длинными когтями.
– Фантазия у местных что надо, – хмыкнул Курок.
– Угу.
Можно было идти внутрь, но Баурда не был удовлетворен осмотром, не почувствовал  обстановку, а потому распорядился:
– Штык и Старк, останьтесь здесь. Смотрите в оба, но никуда с площади не суйтесь.
– А ты?
– Мы с Курком заберемся в дом.
Не по плану, конечно, однако спорить игуасцы не стали – Дана они командиром не за красивые глаза выбрали, он и следы звериные с закрытыми глазами читал, и пороху понюхал, в настоящей войне поучаствовав. И если Дан сказал, что хочет проверить дом, значит, у него есть на то основания.
– Выйдешь по времени или как получится? – осведомился Старк.
– Как получится, – ответил Баурда. – Не хочу торопиться.
И осторожно шагнул за ближайшую дверь.
Снаружи строения спорки выглядели очень аккуратно: камни хорошо отесаны и плотно подогнаны один к другому, окна и двери окрашены и смазаны, стекла вымыты. Внутреннее убранство тоже не подкачало: стены ровные, оштукатуренные, кое-где обиты деревянными панелями. Мебель простая, но сделана добротно, радует глаз.
Однако впечатление портили следы бегства: разбросанные вещи, пара разбитых тарелок, закатившийся под стол каравай хлеба…
– Они уходили в спешке.
– Согласен, – прошептал Курок. Он обошел командира, заглянул в следующую комнату, окна которой выходили к стене, и присвистнул: – Дан, посмотри. Здесь все-таки был бой.
– Не входи! – Мгновенно подоспевший Баурда замер на пороге и внимательно оглядел помещение.
Маленькая спальня или келья, если предположить, что при храме жили монахи. Шкаф, стол, стул… стул опрокинут. Кровать в беспорядке, одеяло скомкано, надорванная подушка лежит на полу. А через всю комнату, от двери и до окна, тянется кровавая дорога.
– Не бой, – покачал головой Дан и прищурился, изучая высохшие на стене брызги крови. – Убийство.
– Он сопротивлялся, – не согласился Курок.
– Все сопротивляются. Но когда силы настолько неравны, бой превращается в бойню. В убийство.
Дан еще раз оглядел комнату, после чего заявил:
– К нему проникли через окно. Парень его не запер…
– Парень?
– Посмотри на обувь. – Лежащий у окна сапог был довольно грубым на вид и явно не женского размера. – Парень забыл запереть окно и поплатился. Убийца проник в комнату и…
– Ударил его ножом, – закончил Курок.
Молодому следопыту очень хотелось показать, что он тоже кое-чего стоит.
Дан улыбнулся:
– Что ты еще видишь?
– Труп выволокли в окно.
– Почему не через дверь?
– Э-э…
– Потому что в коридоре было много людей. – Баурда посмотрел на истоптанный пол и прищурился: – Дверь была заперта?
– На задвижку, – подтвердил Курок. – И еще палкой подперта.
– Вот и ответ. – Теперь Дан видел картину убийства так, словно наблюдал ее собственными глазами. – Парня убили после того, как поднялась тревога. Он кричал, его слышали, но на помощь не пришли. Потому что знали, кто его убивает, и были уверены, что не смогут помочь.
– Вот дерьмо! – Курок ошарашенно посмотрел на командира. – Кто его убил?
Однако Баурда не ответил.
– Он успел собраться, почти ушел, но вернулся за чем-то важным… Вот за ней, наверное. – Дан прошел в комнату и поднял с пола книгу. – Развернулся, и в этот миг распахнулось окно. Парень все понял, бросился бежать, но… – Баурда прикинул длину комнаты. – Почти пять метров… Парню же оставалось пройти не больше двух шагов… – И перевел взгляд на молодого напарника: – Убийца – не человек.
– С чего ты взял?
– Убийца прыгнул и настиг парня у самого порога. Люди так не умеют.
– А спорки?
– А спорки в него выстрелил бы.
– Может, убийца не хотел привлекать к себе внимание?
– Тревогу уже объявили, – напомнил Дан. – От кого таиться?
– Ипатый вол…
– Учись, Курок, учись. Сейчас ты можешь ошибаться сколько угодно, но главное – помни каждую ошибку.
Баурда склонился над столом, собираясь разглядеть отпечатанный кровью след, но в этот момент на улице раздался первый выстрел.

Самым скорострельным оружием Герметикона был, есть и надолго останется знаменитый «Шурхакен» – мощный пулемет, который все, без исключения, военные, считали идеальной машиной убийства. Однако каждому солдату «Шурхакен» не выдашь, тяжеловат он, мягко говоря, в качестве личного оружия, а потому обходились разведчики длинностволами попроще. У Старка и у Дана были восьмизарядные галанитские карабины, Штык и Курок взяли двуствольные дробовики, залпом которых можно было остановить разогнавшегося стерча. Другими словами – десять выстрелов на пару следопытов, и произвели их оставшиеся на площади разведчики со скоростью «Шурхакена».
– Что случилось?
Из дома Баурда не вышел и Курка не пустил. Остановился в дверях и вскинул карабин, напряженно выискивая цель.
– Мы кого-то видели! – крикнул в ответ Старк.
Они со Штыком стояли спина к спине и быстро перезаряжали оружие.
– Не знаем кого.
– Если не знаете, какого муля шмалять начали?
Это подтянулись менсалийцы. Вели они себя грубо, как-никак бывалые вояки, однако действовали профессионально: и явились быстро, и на рожон не полезли, каждый успел найти себе укрытие. Что же касается галанитов, то они при первых же признаках опасности отступили к воротам. Дабурчик выглядывал из-за перевернутой телеги, но не выражал никакого желания идти на помощь.
– Я в том окне тень увидел, – громко произнес Штык, указывая стволом на один из домов. – Хотел проверить, но Старк не разрешил…
– Поэтому ты и цел, герой хренов, – перебил Штыка напарник. – Мы, короче, напряглись, дверь на мушку взяли, и вовремя: через минуту из нее какая-то тварь выскочила.
– Спорки?
– Зверь.
– Что за тварь? – осведомился командир менсалийцев.
– Не разглядел – быстрая очень.
– Я тоже.
– Ипатые вы следопыты, – выругался менсалиец. – Ни пристрелить не смогли, ни разглядеть…
– За языком следи, – мрачно посоветовал Дан. – Старк, куда зверь смылся?
– В храм.
Все посмотрели на распахнутые двери.
– Похоже, у них там логово, – хрипло произнес менсалиец.
– Похоже, мы ради этого храма сюда и притащились, – в тон ему отозвался Баурда.
– Дерьмо, – прокомментировал менсалиец.
– Согласен.
Дан опустил карабин и вышел на площадь. Менсалиец, помедлив, последовал его примеру. Звали предводителя наемников Бертом Секачом. Как выяснил Баурда, кличку свою менсалиец получил за любовь к длинному и широкому ножу, с которым не расставался ни днем, ни ночью. Вот и сейчас клинок прятался в наспинных ножнах, подмигивая рукоятью из-за правого плеча Берта.
– Надо все дома прошерстить, – хмуро произнес менсалиец. – Вдруг там другие зверюги сидят?
– Уже бы выскочили.
– С чего ты взял?
– Хищники одинаковые. – Дан сплюнул. – Я их повадки знаю.
– Ну… тебе виднее. – Секач перевел взгляд на храм. – Дерьмовый расклад нарисовался, а?
Потому что внутрь, как ни крути, идти придется, хоть и не хочется. Берт понимал, что первыми в пещеру полезут игуасцы – они разведчики, подрядились за двойную долю, им и рисковать, а потому его слова прозвучали хоть и грубоватой, но поддержкой. И Дан ее услышал.
– Ты парней своих распредели полукругом, лады? Двое, что по центру, пусть двери храма держат и окна. А двое других дома контролируют.
– Ты же сказал, что зверей там нет, – хмыкнул менсалиец.
– Добрые Праведники любят предусмотрительных.
– Добрые Праведники любят живых. – Берт кивнул: – Не учи, следопыт, прикроем, как родного, чтоб меня разорвало.
О том, что у них есть еще два галанитских ствола, наемники помнили, но Дабурчик с напарником продолжал мяться у ворот и лезть в драку не спешил.
– Позовем? – предложил Секач.
– Да пошли они!
– Согласен.
Дан повернулся к своим:
– Идем парами, медленно, видим друг друга. Штык и Курок впереди, мы со Старком в десяти шагах. Если заметите хоть тень – палите без предупреждения, падайте и ползите к нам, мы прикроем.
– Забавная тактика, – осклабился Берт.
– Хочешь поменяться? – холодно осведомился Баурда.
– Нет. – Менсалиец помолчал, и серьезно добавил: – Я все понимаю, Дан, терять людей никто не любит.
– Вот именно. – Баурда достал из ранца электрический фонарь, закрепил его на груди, подошел к двери, вздохнул и приказал: – Вперед.

Кровь.
В домах разведчики ее не видели, лишь в той комнате, что отыскал Курок. Возможно, потому, что осмотрели не все здания, но это не важно, потому что в храме крови было предостаточно. Засохшие полосы в коридоре ясно указывали, что в глубь пещеры тащили не одно, а несколько тел, но… Но было в следах кое-что странное.
– Ты тоже заметил? – негромко спросил Дан.
– Не от двери, – коротко ответил Старк.
– Ага.
Места, где убивали людей, опытные разведчики приметили сразу: в пяти шагах от входа, в десяти, в двенадцати… Спорки шли внутрь, натыкались на неведомого врага, возможно, на ту самую тварь, что метнулась из дома, и погибали.
– Мы повторяем их ошибку.
– Согласен.
– Стоять! – крикнул Дан, и Штык с Курком замерли, напряженно вглядываясь в темные внутренности храма.
– Что заметил?
– Настороже! – приказал Баурда, пристально изучая места убийств.
– Оружие не валяется, – тихо сказал Старк. – Зачем спорки шли сюда без оружия? Не знали о зверях?
Первый, может, и не знал, а остальные? Они не понимали, что происходит? Или они хотели умереть? Кровавые следы начинались вдруг, создавалось впечатление, что люди стояли и тупо ждали, когда им выпустят кишки. Получается, спятившие спорки затеяли массовое самоубийство? Или местные звери имеют отношение к ритуалам, и следопыты видят результат жертвоприношения? Но почему остальные сбежали?
Вопросы, вопросы, вопросы…
Стоять в темном коридоре глупо, но приказывать двигаться дальше Баурда не спешил.
– Ты что-нибудь понимаешь? – поинтересовался Старк.
– Пока нет, – качнул головой Дан. – Но думаю, надо отсюда убираться.
– Если не узнаем, кто сидит в храме, Вандар закатит истерику.
– Зато останемся целыми.
– Все равно идти придется.
– Придумаем что-нибудь.
– Что?
– Может, хватит трепаться? – неожиданно громко произнес Штык. – Здесь тихо и спокойно, надо идти дальше!
– О чем это он? – растерялся Старк.
Штык закинул дробовик за спину и шагнул в глубь храма.
– Курок, держи его! – рявкнул Дан.
– Кого? – молодой следопыт удивленно посмотрел на командира. – Кого ловить? Здесь никого нет.
И опустил дробовик.
– Они свихнулись?
– Или поймали Знак! К бою, Старк, надо вытащить их оттуда.
– Как?
– Прикрывай!
Баурда сделал несколько шагов и остановился в трех метрах от расслабленных товарищей. Он чуял, что приближаться к ним вплотную не следует. Не понимал, не знал, а именно чуял, что следующий шаг может оказаться роковым.
– Штык!
– Ты правильно сделал, что пришел, Дан, – улыбнулся разведчик, невидяще глядя на командира. – Здесь хорошо.
– А там, дальше, еще лучше, – вздохнул Курок. – Надо идти.
– Да, – согласился Штык. – Надо.
– Я пойду с вами, – проникновенно произнес Баурда.
– Правильно, – одобрил Курок.
«Конечно, правильно!» Дан не понимал, что происходит, но интуитивно чувствовал, что товарищи не в себе. Как те спорки, что тупо шли на заклание. Товарищи не владеют собой, возможно – загипнотизированы, а значит, нужно говорить, нужно много говорить…
– Я пойду с вами. Слушайте меня. Слушайте только мой голос.
Штык сделал еще один шаг.
– Курок, я иду с тобой.
– Дан…
– Помоги мне пойти с тобой. Мне трудно. Я вывихнул ногу.
Штык продолжал удаляться. Баурда понял, что помочь ему он пока не может, и сосредоточился на младшем следопыте.
– Слушай меня, Курок, я очень хочу пойти с тобой, но мне больно. Я хочу пойти с тобой, но ты должен мне помочь.
– Не могу, – всхлипнул молодой.
– Слушай только меня, Курок. Ты должен взять меня с собой. Ты должен взять меня туда, где хорошо. Ты обещал взять меня с собой. Помоги. Дай мне руку.
Молодой следопыт сделал неуверенный шаг к Дану.
– Спасибо, друг, спасибо! Я тоже хочу туда, где хорошо. Слушай меня, я тоже хочу с тобой. Слушай только меня. Помоги мне. Помо…
Крик.
Даже не крик – полный боли вопль ушедшего вперед Штыка.
– Огонь! – заорал Дан и врезал Курку прикладом.
Молодого развернуло, и луч фонаря высветил изготовившуюся к прыжку тварь. Вытянутая морда, острые клыки и беспощадные, слишком умные для зверя глаза…
Выстрел, выстрел, выстрел…
Самозарядный карабин Старка торопливо плевался железом.
– Беги!
В коридоре мелькнула еще одна тень.
Баурда бросил свой карабин, схватил Курка за ноги и волоком потащил к выходу.
Выстрел, выстрел… Слишком быстро. И выстрелов слишком много. Выстрел, выстрел… И лишь когда его схватили за плечо, Дан сообразил, что менсалийцы пришли на выручку и поддержали Старка огнем.
– Не прекращайте стрелять!
Вытянутая морда, острые клыки и беспощадные, слишком умные для зверя глаза… Картина до сих пор стояла перед внутренним взором Дана. А три ствола вбивали гвозди пуль в темноту коридора.
– Не прекращайте стрелять! – Баурда выскочил на крыльцо, бросил Курка и схватился за створки. – Сюда!
А когда Старк, Секач и еще один менсалиец тоже оказались на улице, Дан захлопнул дверь, задвинул засов и, прислонившись к ней спиной, шумно выдохнул.
– Кто? – хрипло спросил Берт. – Кто это был?
Вместо ответа Баурда сорвал с пояса флягу с коньяком, дрожащими руками отвинтил крышку и сделал большой глоток.
– Кто это был? – повторил менсалиец.
– Мыры, – тяжело дыша ответил Дан. – В ипатом храме полным-полно мыров.

Наглая пища сбежала. Устроила жуткий грохот, поцарапала одного из родичей и трусливо сбежала, отказавшись следовать на убой. Нет, одна пища пришла, но остальная сбежала, и что-то подсказывало охотникам, что она обязательно вернется. Наглая пища мешала им с тех самых пор, как родичи выбрали логово. Большое, чистое и очень уютное логово, и лишь присутствие наглой пищи все портило. Охотники догадывались, что двуногие готовили пещеру для себя, и не понимали, почему они не принимают очевидного: теперь это не их дом. Местная пища оказалась не только наглой, но и глупой. Любая другая добыча давно бы догадалась, что ситуация изменилась, что охотники определили пещеру своим логовом, и сбежала бы, радуясь, что осталась жива, а местная… Местная пища продолжала упрямо приставать к родичам, словно спасая спрятанных в пещере детенышей. Хотя никаких детенышей в ней не было – охотники тщательно исследовали свой новый дом.
– Кхе-ер, – кашлянул один из родичей, убедившись, что наглая пища в очередной раз убралась. И выразил надежду, что получившие урок двуногие больше не сунутся.
– Кха! – Спустившийся со второго уровня охотник показал, что наглая пища стоит на каменной поляне.
– Кхе-ер!
«Нападем?»
– Кху, – проскулил поцарапанный родич.
Наглая пища умела причинять вред.
– Кхе-ер!
«Убьем их, если сунутся. Если посмеют вновь нарушить границу нашей территории!»

– Теперь, по крайней мере, стало понятно, почему ушли спорки, – улыбнулся Осчик.
– Не смешно, – угрюмо бросил Баурда.
– Я помню, ты потерял бойца, – сухо сообщил галанит. – И, поверь, сочувствую.
– Неужели?
– Однако устраивать траурную церемонию не собираюсь, – закончил Осчик. – Вы, ребята, знали, на что шли, когда выбирали рисковые профессии. Потери в нашем деле вещь естественная, так что подбери сопли, Баурда, и говори как мужчина.
Узнав, что внутри полно опасных тварей, Дан и Берт поднялись на цеппель и лично доложили о происшедшем командованию. Не обрадовали, конечно – кислые лица капитана и галанита говорили сами за себя, – однако отступать после первой же неудачи никто не собирался.
– Вальдемар прав, – хмуро произнес Вандар. – Ты знал, на что шел, Дан.
– О мырах нас не предупреждали.
– Поверь, для меня их появление тоже стало неожиданностью.
– Мыры всего лишь звери, – протянул Берт. – Дикие животные, чтоб их разорвало. А мы люди – справимся.
– Ты понятия не имеешь, о ком говоришь, – скривился разведчик.
– Так просвети меня, – предложил менсалиец. – Как их убивают?
– Из бамбады, из карабина, из пистолета – как угодно. Можно и твоим секачом.
– Вот видишь! – оживился Вандар.
– Но есть проблема: мыры – гипноты. – Дан, совершенно не смущаясь начальства, отпустил короткое ругательство. – И подобраться к ним крайне сложно.
– Вот дерьмо! – прокомментировал Секач. – Ты уверен?
– Я принимал участие в экспедиции на Эрхану. Мы подрядились поймать десяток мыров, а поймали двух, потеряв семь человек. Самое интересное, что заказчик был счастлив: он и на это не рассчитывал. – Баурда помолчал. – Мыры прекрасные охотники: быстрые, сильные, выносливые, беспощадные, а гипнотические способности позволяют им взять жертву под контроль на расстоянии в двадцать шагов.
– Тогда почему они быстрые, сильные и выносливые? – тут же спросил Осчик. – Гипнотические способности должны были облегчить мырам жизнь, что, в свою очередь, привело бы к снижению физической мощи.
Вопрос был логичным, показывал, что галанит кое в чем разбирается, а потому Баурда, несмотря на неприязнь к Осчику, ответил вежливо:
– В нашей экспедиции был ученый, и он считал, что мыры получили гипнотические способности благодаря Белому Мору. Как спорки. Астрологическая Экспедиция обнаружила на Эрхане остатки человеческого поселения.
– То есть в Эпоху Мора туда выбросили больных, они передохли, но успели заразить мыров?
– Вроде того. Но это теория.
– А на теории сейчас плевать, чтоб меня манявки облепили! – громко объявил Вандар. – Нам нужно пройти в храм, а на пороге стоят ипатые мыры. И я хочу знать, как нам преодолеть препятствие? – Капитан выразительно посмотрел на Берта, а затем – на Баурду. – Я слушаю предложения.
– Было бы неплохо использовать газ, – неожиданно произнес Осчик. – Закачаем его в пещеру…
– Сколько же его потребуется?
– Будем идти постепенно, освобождая помещения одно за другим. К тому же весь храм нам не нужен, добраться бы до Камней.
– Газа нет, – отрезал Вандар.
– «Черный Доктор» прекрасно оснащен, на борту наверняка есть ингредиенты для производства… – Осчик вдруг замолчал, сообразив, что имел в виду капитан, и прищурился: – Твой алхимик не сможет сделать газ?
– Я спрошу, но вряд ли, – протянул Вандар. – Он не самый головастый парень в мире. – Капитан не хотел продолжать, но поскольку видел, что идея галанита Баурде и Берту понравилась, закончил: – Цеппель был перегружен, и я распорядился оставить в порту несколько… гм… ящиков. С самым ненужным снаряжением.
– С алхимическими материалами, – угрюмо произнес Вальдемар.
– И с ними тоже.
Вандару не часто доводилось испытывать смущение, а потому он замаскировал его грубостью:
– Если бы не твоя машина, Вальдемар, я не оставил бы снаряжение!
– Если бы не твоя…
– Надо отыскать и завалить все выходы из храма, – медленно произнес Баурда, которому не хотелось присутствовать при стычке. – Через пару дней мыры проголодаются и начнут действовать. Либо уйдут через какой-нибудь тайный ход, который мы не найдем, либо попытаются прорваться через двери, которые мы откроем… – Дан помолчал. – Перед дверьми мы построим клетку. Мыры выскочат и окажутся в западне.
– И мы положим их из пулеметов, – весело закончил Секач.
– Или отловим, – пожал плечами следопыт. – Живого мыра можно продать за хорошие деньги.
– В первую очередь нас интересуют Камни, – отрезал Вандар. Он прекрасно понимал, что трое оставшихся в живых разведчиков тварей из храма не выгонят, а пойдут ли внутрь менсалийцы – большой вопрос. О ярости мыров слагали легенды, и вряд ли наемники захотят рисковать. Приказывать же им трудно, так можно и до бунта доприказываться. А потому Вандару не оставалось ничего, кроме как согласиться с Баурдой: – План хорош, приступайте.
План был так себе, но других предложений не последовало.
– А как же спорки? – поинтересовался Осчик. – Полагаю, они намерены вернуться.
– Раз они ушли, значит, им было куда уходить, – рассудительно произнес капитан. – Мы отыщем их поселение и намекнем, что, пока мы здесь, возвращаться в храм не надо.

* * *

– Еще чаю, учитель?
– Да, – кивнул Алокаридас.
– Прошу.
Охотник с почтением подал жрецу кружку.
– Спасибо, Енер.
– Это самое малое, что я могу сделать, учитель. – Охотник поправил лежащее на плечах жреца одеяло и вздохнул: – Вам пришлось нелегко.
Енер и двадцать других мужчин пришли из Мачитара. Всего на Ахадире было пять поселений, жители которых обеспечивали скромные потребности Красного Дома, и Мачитар находился ближе всех.
– Ничего, – попытался отшутиться Алокаридас. – Иногда полезно переночевать на свежем воздухе.
– Не в вашем возрасте, учитель.
«И не при таких обстоятельствах…»
Старый жрец сделал большой глоток обжигающего, пахнущего травами и дымом чая и замер, неподвижно глядя на огонь.
Вновь переживая ужасы прошлой ночи. Вновь терзаясь. Проклиная свалившуюся на храм опасность и коря себя за непредусмотрительность.
«Я стар, но не мудр. На моих руках кровь младших братьев, а я… я даже не умер. Я выжил. Меня спасли те, кого я не смог защитить».
Но мог ли? Должен, обязан – да, но мог ли?
Лет десять назад – наверное… Нет, не наверное, а смог бы. Потому что десять лет назад Алокаридас был полон сил и мог превзойти в поединке любого тальнека. А сейчас…
Нет. Не мог.
И не смог.
Все началось незадолго до рассвета – исчезли двое младших братьев, оставшиеся наблюдать за входом в храм. Наученный горьким опытом Алокаридас распорядился не приближаться к крыльцу, но послушники все равно пропали, и теперь никто не скажет, нарушили они приказ или нет.
Пришедшие братья никого на площади не нашли, подняли тревогу, но было поздно – вырвавшиеся из храма звери принялись убивать всех, кто оказывался на пути.
Жрец вздохнул и еще сильнее сдавил ручку кружки.
Скольких послушников они потеряли во время бегства из ставшего страшным Красного Дома? Сколько из них погибло? Сколько просто потерялось? Кто заблудился, а кто лежит сейчас со сломанной ногой и безуспешно пытается докричаться до братьев?
Никто не знает.
Ничего не понимающие, плачущие, дрожащие от утреннего холода и страха, они собрались примерно в половине лиги от Храма, на небольшой поляне, и долго, несколько часов, звали своих. Отыскали трех заблудившихся сестер, а после отправились в путь.
Теперь Алокаридас понимал, что им следовало остаться на той поляне, развести костер, сделать шалаши и подождать охотников, не уходя от храма, но напуганные послушники умоляли идти, и жрец согласился.
Смогут ли они вновь войти в Красный Дом как домой? А не дрожа от страха?
Никто не знает.
Целый день шли послушники по горной тропе. Голодные, напуганные, но держащиеся друг друга. Никаких ссор, никаких грубых окриков: младшие братья несли двух раненых, помогали отставшим и трогательно заботились о выбившихся из сил девушках. И Алокаридас с гордостью шептал Отцу: «Ты видишь? Они достойны твоих объятий. Они молодцы…»
Шептал и не понимал, за что Отец наслал на столь достойных людей столь страшное испытание?
Сам жрец во время перехода едва не умер. Он запретил даже думать о том, чтобы его несли – хотя младшие и предлагали, – и шел впереди колонны, тяжело опираясь на палку. Боль в ногах быстро перекочевала в спину и голову, несколько раз Алокаридас был близок к обмороку, но упрямо продолжал шагать, одним своим видом вселяя в послушников уверенность.
Алокаридас надеялся умереть.
Но не успел – ближе к вечеру они встретили ведомых Балодаком охотников и остановились на ночевку.
– Вы уверены, что это были звери? – деликатно спросил Енер.
– Валуин видел следы.
– Балодак упоминал.
– А ночью мы видели тени. Силуэты. – Жрец помолчал. – Я уверен.
– Я вырос в этих горах, – мягко продолжил охотник. – Здесь нет столь опасных животных. Самые крупные хищники – снежные баздаки, но они охотятся ниже и никогда не приближаются к Красному Дому.
Потому что боятся благословенного дыхания Отца, что окутывало Храмовую и окрестные горы. И не только баздаки избегали подходить к Дому, но и вся остальная живность.
– Енер, я не знаю, что тебе ответить, – тихо произнес жрец. – Но я уверен, что в храм пришли не люди.
Охотник развел руками.
– У меня нет оснований не доверять вашим словам, учитель.
Однако было видно, что он… несколько смущен.
В обычных обстоятельствах жрец должен был приказывать вожаку охотников, однако Алокаридас не чувствовал ни сил, ни уверенности для этого. Он не знал, как поступить, и был вынужден полагаться на мнение Енера.
– Что ты будешь делать?
– Со мной двадцать человек, – спокойно ответил охотник. – На рассвете мы отправимся к Красному Дому и посмотрим, что происходит. Вы же продожите путь в поселок.
– Скоро вернется Старшая Сестра, – напомнил Алокаридас. – Не лучше ли дождаться ее?
– Мы не полезем на рожон – просто посмотрим, – пообещал Енер. – Пусть у Старшей Сестры будет как можно больше сведений.
– Это правильно, – согласился жрец. И отдал охотнику кружку. – Извини, Енер, я хочу поспать.
– Отдохните, учитель, – кивнул тот. – Вам это необходимо.

* * *

– Грозный! – Привереда очень старалась, чтобы голос прозвучал уверенно и… легко. Словно она окликала мужчину между делом, случайно заметив и не особенно желая составить ему компанию. Привереда старалась, однако получилось не очень. Потому что солнце должно было вот-вот скрыться за горой, до лагеря почти половина лиги и шагать их в одиночестве у девушки не было никакого желания. – Грозный!
Выбрав место для ночевки, лысый распорядился готовить ужин, а сам по привычке отправился на разведку. Куга схватила его за рукав и попросила поторопиться, она-де приготовит на костре потрясающее блюдо, рецепт которого буквально только что всплыл у нее в памяти. Грозный отреагировал благосклонно, сказал, что соскучился по горячей пище, и синеволосая развила кипучую деятельность, подключив к приготовлению и Рыжего, и Тыкву. А оставшаяся не у дел Привереда сообразила, что у нее появился великолепный шанс оказаться с Грозным наедине, и решила этим шансом воспользоваться. Сказала, что хочет прогуляться, неспешно отошла от лагеря, а когда скрылась от взглядов, резко сменила направление и торопливо двинулась вверх по течению, туда, куда отправился Грозный. И вот, пожалуйста, – осталась совсем одна.
– Грозный!
– Хватит кричать.
– Грозный! – Обрадованная девушка бросилась на голос. – Подожди!
– Ты одна?
– Да.
«Почему он спросил? Что задумал? Неужели наши мысли совпадают?»
Однако сладкие мечты не успели овладеть Привередой. Проломившись через заросли невысокого, но довольно густого кустарника, девушка увидела стоящего у подножия скалы Грозного. Опершись на бамбаду, он, не отрываясь, смотрел в глубь небольшой естественной ниши.
– Вот ты где!
Привереда поправила волосы и неспешно подошла к мужчине.
– Я решила прогуляться, заблудилась… – А в следующий миг заготовленная легенда вылетела из головы девушки, как пробка из бутылки игристого вина. – И… И… – Привереда сглотнула. – Грозный, что это?
– Скелет, – хладнокровно ответил мужчина.
– Чей?
Ниша стала импровизированным склепом для необычного и весьма страшного существа. В основном его скелет оказался стандартен: две руки, две ноги, позвоночник, ребра, на которых сохранились остатки одежды… Но эти кости мало интересовали девушку, на них она едва взглянула. Все внимание Привереды сосредоточилось на черепе существа. На большом, почти человеческом черепе, украшенном короткими, чуть загнутыми вверх рогами. Левый рог перехвачен тонким золотым кольцом, правый свободен. Нижняя челюсть урода была необычайно массивной, выдавалась вперед, а торчащие из нее клыки сделали бы честь и леопарду, и льву.
– Добрые Праведники, Грозный, что это? Зверь?
– Вряд ли, – покачал головой мужчина. – Он был одет и носил украшения. В какой-то момент он понял, что умирает – судя по всему, это случилось внезапно, – и пришел сюда. Сел и закрыл глаза.
– Это не человек, – категорически заявила слегка пришедшая в себя Привереда. – Грозный, давай уйдем.
– Я думаю, это спорки.
– Или чужой. Нелюдь.
– Герметикон огромен, – рассудительно произнес Грозный. – Конечно, вселенских масштабов мы еще не достигли, но планет изучили много и до сих пор не встретили чужих.
– Все когда-нибудь случается в первый раз.
– Это спорки, – повторил мужчина.
– Да откуда ты знаешь?!
– Оружие. – Грозный кивнул на проржавевший карабин у ног скелета. – Это обычный «Фольт» галанитского производства. К тому же информация об Ахадире пришла от спорки… – Он усмехнулся. – А луегарцы, кстати, считают встречу с мертвым спорки добрым знаком.
– Откуда ты знаешь?
– От Бедокура.
– Кто это?
– Понятия не имею.
– Ты не луегарец.
– Да, не луегарец. Я, кажется, лингиец.
Привереда помолчала, глядя на белые кости, на ужасные зубы и невозможные рога, поежилась и сказала:
– Я никогда не слышала, чтобы спорки так выглядели. Они, конечно, уроды, но рога… Это слишком.
– Мы на Ахадире, – задумчиво произнес Грозный. – Здесь, судя по всему, спорки хранят свои тайны.
Чужие горы, наступающая ночь и страшный скелет…
Ахадир. Грозный сказал, что планета «пришвартована к Пустоте», а что происходит с командой? С людьми, оказавшимися на Ахадире? Только ли Знаков следует опасаться?
– Мне страшно, – прошептала Привереда.
– Я прошу никому не говорить о находке, – мягко продолжил Грозный. – Не уверен, что наши спутники воспримут ее с таким же спокойствием, как мы.
– Я совсем не спокойна.
– Ты сумеешь взять себя в руки.
– Откуда ты знаешь?
– Смотрю на тебя и вижу. – Он улыбнулся. – Ты сильная.
«Я слабая! Мне нужно крепкое плечо! Мне нужен кто-то, к кому я могу прижаться! Кому могу довериться!»
Однако говорить эти слова Привереда не собиралась. Точнее, хотела, но услышала деловитое:
– Темнеет. Нужно торопиться.
И послушно согласилась:
– Хорошо.
Бросила последний взгляд на скелет – «Интересно, сумею я сегодня уснуть?» – и пошла вслед за Грозным.
– А что мы будем делать, когда отыщем местных спорки?
– Попробуем договориться.
– А ты с ними как? Нормально? Не обижайся, конечно, но адигены к простолюдинам-то не особо, а тут уроды…
– Судя по тому, что я провел время с Кугой, я не испытываю к спорки патологического отвращения, – суховато ответил Грозный.
– Только жалость, да?
– Или страх.
– Страх? – Привереда изумленно посмотрела на мужчину. – Ты серьезно?
Ее удивление было настолько сильным, что лысый решил объяснить:
– Наша неприязнь к спорки… Сейчас я говорю не только об адигенах, а обо всех людях. Так вот, наша неприязнь порождена не высокомерием, а страхом. Каждый из нас видит в спорки своего предка, которого корежило Белым Мором. Каждый думает, что мог бы оказаться порченым уродом, и от этих мыслей по коже бегут мурашки. – Грозный помолчал. – И еще все понимают, что, если Мор вернется, спорки его даже не заметят. Они отдали все, больше Мор их не тронет, а мы – под ударом. И эти мысли тоже не добавляют оптимизма.
– Никто не верит, что Белый Мор вернется.
– Мы не думаем о нем, чтобы не сойти с ума. А на самом деле никто не знает, откуда он взялся и куда ушел. И если Мор шарахнет снова, именно спорки унаследуют Герметикон. – Грозный вздохнул, прошел еще пару шагов и продолжил: – Когда-то давно Добрые Праведники учили людей жить в новых мирах, на девяти планетах Ожерелья. Мы вышли из своего мира и растерялись, мы могли пропасть, но Добрые Праведники учили нас не бояться Вселенной и оставаться людьми, не видеть разницы между обитателями разных планет. Добрые Праведники учили нас быть едиными, потому что именно в этом залог выживания. Но Праведники ушли, а люди разбрелись по своим мирам, и чем дальше они от Ожерелья, тем более чужими чувствуют себя по отношению к остальным. А вот спорки едины. Белый Мор оказался крепче слов Праведников, он намертво спаял своих детей, и спорки всегда держатся друг друга. И это еще один повод для страха.
– Ты тоже их боишься?
– Я знаю, что у меня есть повод для страха, – честно ответил Грозный.
– Когда ты просто командуешь, то нравишься мне куда больше, чем произнося пафосные монологи.
– Это потому, что я не умею их произносить.
Мужчина улыбнулся и уверенно направился к лагерю.
А Привереда вдруг поняла, что их разговор оказался куда более личным, чем секс, ради которого она отправилась на поиски Грозного. Он честно рассказал ей о своих опасениях, поделился своими страхами, вот только…
Вот только Привереда не знала, нужно ли ей это?

– Пахнет очень вкусно, – в третий уже раз протянул Рыжий. И умильно посмотрел на Кугу: – Когда будем жарить?
– Когда Грозный с Привередой заявятся, – хмыкнул Тыква. Но тут же опомнился: – Куга, извини.
– У тебя слишком длинный язык, – пробурчал Рыжий.
От него не укрылось охлаждение в отношениях Куги и их лысого вожака – в цеппеле Грозный ночевал один, запершись в своей каюте, – и Рыжий решил поддержать девушку.
– Ничего страшного, – спокойно произнесла синеволосая. – Все в порядке.
– Но…
– Но лучше этой темы не касаться.
– Как скажешь, – с облегчением произнес Тыква, которому очень не хотелось ссориться.
– Есть охота, – вернулся к теме ужина Рыжий.
– Тот, кто даром ест свой хлеб, обычно отличается отменным аппетитом, – заметила синеволосая.
– На что намекаешь?
– Сам решай.
Как ни странно, Куга действительно сделала ужин. Пробу, по причине неготовности, не снимали, однако выглядела стряпня весьма привлекательно, а пахла восхитительно. Покидая цеппели, синеволосая прихватила с собой большой кусок охлажденного окорока и разные приправы, которые тщательно отобрала на кухне. Куга порезала мясо на небольшие куски и смешала со специями. Тыква занимался костром, а Рыжий, по приказу синеволосой, нарезал и заострил несколько прямых палочек. Примерно через полтора часа, когда Тыква нажег достаточно углей, Куга насадила кусочки окорока на палочки, перемежая мясо нарезанными овощами, и сказала, что все готово для последнего действа. Однако ушедшие спутники не возвращались.
– Может, Привереда заблудилась? – негромко произнес Рыжий.
– Я даже знаю где, – опять не сдержался Тыква.
– Она пошла к горам, а Грозный – вверх по реке.
– Спорим, что они вернутся вместе?
– Опять начинаешь?
– Говорю, что думаю, – огрызнулся Тыква. – Хватит мне рот затыкать.
– Лучше дров подбрось, а то угли остынут.
– Сам разберусь.
Однако приказ Тыква все-таки выполнил: бросил в огонь несколько полешек, и пламя встрепенулось, осветив погрузившийся в вечернюю тьму лагерь. Куга отошла от мяса, уселась на одеяло, расстеленное рядом с рюкзаком Грозного, и взяла в руки его патронташ.
С одной стороны – простое любопытство, но жест тем не менее выглядел демонстративным: найденные в цеппеле вещи по умолчанию считались личными, принадлежащими конкретному владельцу. Патронташ лежал на виду, однако до сих пор к нему никто не прикасался.
– Интересно? – с жадным любопытством спросил Рыжий.
– Ага, – бесстрастно подтвердила девушка.
– На оборотной стороне иногда пишут имя владельца.
Синеволосая перевернула патронташ и покачала головой:
– Только клеймо: «Зодиак А».
– Ого! – присвистнул Тыква.
– Что?
– Это лучшая лингийская фирма, производящая сна ряжение для охотников и путешественников. Семейная мастерская, которая работает уже триста лет. Обслуживают исключительно богачей.
– Откуда ты знаешь?
– Не знаю, просто всплыло. – Тыква широко улыбнулся: – Может, я ее владелец?
– Размечтался.
– Нельзя?
– А бамбаду Грозному изготовил Бартеломео дер Га, – задумчиво произнес Рыжий. – Это имя я помню: мастер-легенда. Его оружие стоит огромных денег, а очередь из толстосумов растянута на несколько лет.
– Получается, наш Грозный очень и очень богатый человек.
Тыква произнес фразу негромко, но все ее услышали. И все согласились. И все при этом подумали: «Откуда же, в таком случае, на его руках следы от наручников?»
– Здесь и нож есть. – Куга отстегнула фиксирующий рукоять ремешок и продемонстрировала спутникам недлинный, но широкий клинок.
– Если верить клейму, его изготовил Эри Корвин.
Грозный подошел бесшумно, спустившаяся на горы тьма скрыла его от спутников, а потому его внезапное появление заставило всех вздрогнуть.
– Хня мулевая!
– Зачем же так пугать?
– Я просто хотела посмотреть.
– А я хотел объяснить. – Грозный подошел ближе и остановился, насмешливо глядя на покрасневшую девушку. – Эри Корвин – лингиец, но его охотничьи ножи покупают адигены всех миров. Очень знаменитый мастер.
– Я просто хотела посмотреть.
– Любопытство свойственно женщинам.
– Где Привереда? – перешла в наступление Куга.
– Здесь. – Девушка вышла из темноты. Перехватила злобный взгляд синеволосой и объяснила: – Я встретила Грозного неподалеку.
– Мы голодны, – вздохнул Тыква. – И теперь, надеюсь, Куга накормит нас обещанным ужином.
– Скоро накормлю. – Девушка отошла к костру, разровняла угли и осторожно выложила палочки с мясом на перекладины, которые сделал из веток Рыжий.
– Пахнет замечательно. – Грозный аккуратно убрал бамбаду в чехол и тоже подошел к костру. – Как называется блюдо?
– Шишба, – коротко ответила Куга, не глядя на него.
– Это слово что-нибудь означает?
– Кроме того, что я хочу есть, – попытался пошутить Тыква.
– Мясо, жаренное на вертеле.
– Очень точное определение.
– Это старое блюдо. – Синеволосая немного смягчилась. – У меня такое чувство, будто мне рассказывали о нем родители… Будто мы уезжали за город и там его готовили.
– Много специй, – пробормотал Рыжий, жадно принюхиваясь к идущему от костра аромату.
– К счастью, я нашла все, что было нужно.
– А вот я готовить не умею, – заявила Привереда, рассеянно глядя на угли.
– Может, ты просто не помнишь.
– Такое я не забыла бы. Все, что угодно, только не готовку.
– Почему?
– Потому что еда – это дом, а дом – это якорь, – бросил вдруг лысый.
Привереда хотела съязвить, посмеяться над фразой Грозного, но едкий ответ не вырвался наружу. Застрял. Потому что слова Грозного достигли чего-то настоящего, скрытого мглой беспамятства, но существующего, живого. Достигли души девушки и вызвали отклик:
«Он прав».
Он, пришпа его раздери, прав! Сто раз прав, мулев адиген! Тысячу раз!
– Привереда, с тобой все в порядке? – Выражение, застывшее на лице девушки, заставило Рыжего вздрогнуть. – Привереда!
– Все нормально. – Она отошла к своему рюкзаку и стала с преувеличенным тщанием раскладывать одеяла. – Позовите, когда все будет готово.
– А у меня почти все готово, – тихо сообщила Куга. Синеволосая догадалась, что Привереда пропустила тяжелый удар, и не стала добивать соперницу. – Я специально порезала маленькими кусочками, так что через пять минут можно приступать к еде.
– Вот и хорошо. – Грозный уселся на камень и стал невозмутимо ждать своей доли.

Цеппели оказались для путников настоящей сокровищницей. Помимо одежды и обуви каждый прихватил с собой смену белья и дополнительные свитера. Они разжились одеялами и запасом еды – Грозный велел брать только скоропортящиеся продукты, объяснив, что за консервами всегда можно вернуться, – и целой кучей мелких, но необычайно полезных в путешествии вещей: котелок, фляги, ножи, соль, спички, бинокль… Запасы с трудом поместились в три больших рюкзака и два объемистых солдатских ранца, но никто не жаловался. Все понимали, что каждая из этих мелочей способна спасти им жизнь.
– Очень вкусно! – Рыжий бросил на угли опустевшую палочку и потянулся за следующей. – Куга, ты прекрасная хозяйка.
– Никаких других рецептов я не помню, – негромко ответила девушка.
– Этого вполне достаточно.
– Грозный, неужели ты никогда не ел ничего подобного?
– Кажется, ел. – Лысый повертел в руке пустую палочку. – На Бакате такой способ приготовления мяса называют – «шушке», а на Хамоке – «шешаб».
– То есть я неоригинальна?
– У тебя получилось великолепно, Куга. А вообще это блюдо кочевников.
– Прямо про нас.
– Вот именно.
– Вопрос только в том, как долго мы будем кочевать?
Тыква внимательно посмотрел на вожака. Решение оставить цеппели далось им на удивление легко: путники понимали, что сидеть на месте бессмысленно. Однако каждый из них в глубине души соглашался с Рыжим – вероятность встретить людей на равнине гораздо выше, чем в горах, и предложение Грозного было принято исключительно потому, что это было предложение Грозного. Но надолго ли хватит его авторитета?
– Не думаю, что селение находится слишком высоко, – медленно произнес лысый. – По моим оценкам, нам придется пройти еще день или два.
– А если мы никого не встретим?
– В ледники не полезем.
– Повернем назад?
– Да.
Хоть это хорошо. Вожак не собирается вечно блуждать по горам в поисках поселения, если не отыщет его на приемлемой высоте, они повернут назад – это хорошая, очень хорошая новость. Рыжий широко улыбнулся:
– А что дала твоя разведка?
– Ничего, – спокойно ответил Грозный. – Я просто осмотрел начало нашего завтрашнего пути.
– Видел что-нибудь интересное?
– Нет.
Привереда поднялась на ноги:
– Куга, спасибо за вкусный ужин. – Помолчала. – Пойду, умоюсь.

«Еда – это дом, а дом – это якорь».
И она согласилась: да!
И тут же испугалась пришедшего из-под покрова беспамятства согласия. Спросила себя: почему? И не нашла ответа.
«Почему дом – якорь? Почему я бежала от очага и простой жизни? Есть ли в моем прошлом нечто такое, что я хотела бы забыть? Или нет? Или тогда мне это казалось нормальным, а теперь я его стыжусь? Что такое «это»?»
Был ли у нее дом? Скорее всего, как подметил зоркий Грозный, – нет. Не было якоря, раз так легко бросила она: не умею готовить и не буду. Раз так легко согласилась: да, якорь, тяжесть. Она молода и, судя по всему, свободна. У нее нет якоря, нет дома, а значит, и возвращаться ей некуда. Только в непонятную свободу и в молодость, которая скоро пройдет. И, получается, прав, тысячу раз прав был Тыква, когда говорил, что им повезло все забыть. Беспамятство позволило им стать настоящими, заставило смотреть на себя, как на подопытное животное, подмечать неприятные, незаметные ранее черточки.
Подмечать все то неправильное, что накопилось в жизни.
Невидимая в темноте река шумела у ног, вода плескалась, ударяясь в камни, манила ледяной свежестью, приглашала: «Погрузи в меня свои руки, смой пыль и дурные мысли. Я все приму, я умею. Я унесу обиду и горечь далеко от тебя, пронесу через равнину к безбрежному морю и растворю в соленых волнах. Ты успокоишься. Тебе станет легче. Погрузи в меня руки…» Вода приглашала, но Привереда не слушала. Лишь вздыхала, сидя на берегу. Неспособная уйти от дурных мыслей.
«Кем я стану, когда все вспомню? Понравлюсь ли я самой себе?»
«Хочу ли я вспоминать?»

* * *

Медленно, очень-очень медленно… 
Как же это сложно: заставлять себя двигаться медленно, когда хочется бежать сломя голову, когда инстинкт самосохранения надрывается: беги! Когда все внутри дрожит, но приходится сдерживаться и не торопиться. Потому что знаешь: на этот раз инстинкт самосохранения ошибается, и проиграет тот, кто побежит. 
А потому ты не торопишься и делаешь все очень-очень медленно. Ты знаешь, что тебя никто не видит – твоя одежда темна. Но не чернее помыслов. Однако совесть молчит, потому что все давно решено и все изменилось. Тебе плевать на то, что внутри тьма, тебе плевать на все, кроме твоих желаний. 
Все будет так, как ты хочешь. 
Там впереди охранник. 
Человек. Живой человек, у которого, наверное, есть семья. 
Еще полгода назад охранник стал бы непреодолимым препятствием. Потому что рука не поднялась бы. Потому что совесть еще была жива и не молчала. Потому что желания не возобладали над разумом. Еще полгода назад… 
А теперь там просто охранник. Мешающий фактор, который необходимо устранить. И это не убийство, а продуманное, строго научное действие – устранение препятствия. 
Медленно, очень-очень медленно поднимается пистолет. Маленький, похожий на игрушку пистолет, который удобно прятать в кармане или сумочке. Его выстрелы похожи на негромкие хлопки, а пульки слабые, могут убить только в одном случае – если попадут в голову. Значит, нужно попасть в голову. 
Строго научный подход. 
Пистолет давно в руке, курок взведен и шесть маленьких пуль ждут приказа выступать. Они слабенькие, но быстрые, долетят до цели так, что и не заметишь. Но, чтобы увидеть цель, нужно повернуть за угол. 
Глубокий вдох, медленный выдох, поворот. 
Охранника нет. 
И кажется, что план провалился. 
Он должен быть здесь! Должен! Куда он делся? Смогу ли я еще раз собраться? Совесть молчит, но душу все равно царапает легкая, едва различимая тоска. Я ведь не убийца… Мне надо убить человека… Не человека – охранника! Мешающий фактор. Лишнее звено в уравнении. Он не человек. 
Пистолетик становится влажным от пота. 
Где ты, сволочь? 
Вот. 
Медленно выходит из туалета, держа в руке свернутую газету. У него нет оружия, оно в кобуре. Он видит… Нет, не меня. Он видит пистолет и ничего больше. Он – мужчина средних лет, наверное, фельдфебель. Я плохо читаю знаки различия, но думаю, что он фельдфебель, потому что у него усы, а все фельдфебели носят усы. Но сейчас это не важно. Фельдфебель видит мой пистолет. А его пистолет заперт в кобуре, и фельдфебель понимает, что не успеет его выхватить. И поднимает руки. Очень-очень медленно поднимает руки, надеясь на то, что я его пощажу. Ему остается только надеяться. Свернутая газета проезжает мимо уха фельдфебеля, и в этот миг он получает пулю. Мой маленький, похожий на игрушку пистолетик кашляет, и слабенькая пулька влетает фельдфебелю в лоб. Удивительная меткость, учитывая, что это дебютный выстрел. Первый в жизни. Первый из тех, что оборвал чужую жизнь. 
Фельдфебель грузно падает на пол. 
Его больше нет, и нужно забыть его мгновенно. Вычеркнуть из памяти, не позволяя совести пикнуть, а царапающей тоске – поранить душу. Его больше нет. Научный подход: если из уравнения исчезла переменная, о ней забывают. 
Навсегда. 
Но где второй охранник? Неужели тоже в туалете? 
– Майк, что у тебя произошло? 
Да, он в туалете. Какие же они кретины! 
– Майк! 
Если охранник почувствует неладное, он выйдет, готовый к драке, с оружием в руке. Допускать этого нельзя ни в коем случае… 
«Открыть дверь!» 
Она едва слышно скрипит. 
– Майк, это ты? 
В мужских туалетах всегда воняет. Какие же они свиньи! Грязные, похотливые свиньи! 
«Вторая кабинка от стены». 
Он все-таки понял, что дело плохо, этот тупой урод. Второй фельдфебель, отправившийся вонять на пару с первым. Он успел достать пистолет и едва все не испортил. Он ждал, что я распахну дверь в кабинку, приготовился стрелять и сильно удивился, когда слабенькая пулька из моего игрушечного пистолетика пробила ему макушку. Пришлось залезть на унитаз и стрелять из соседней кабинки, но это лучше, чем подставляться под выстрел. 
Он успел удивиться? 
«Забыть!» 
К счастью, связка ключей покоилась на поясе первого фельдфебеля, усатого, и не пришлось обыскивать тупого ублюдка со спущенными штанами – одна мысль об этом вызывала отвращение. 
«Забыть!» 
Пистолетик исчез в кармане. Связка ключей. Нужная дверь. Справа должна стоять простая и надежная тележка… справа и стоит. Тяжелая. Как же с ней управляются ассистенты? Как-то управляются, для того их и держат. 
Тележка мягко катится вдоль длинной комнаты. 
«Шаги!» 
Нет, не охранников, до смены еще четыре часа, а хлопки игрушечного пистолетика никто не слышал. 
Секундная паника исчезла под накатившей радостью: «Все в порядке! Мы вместе! У нас все получится». 
– Во дворе тихо. 
– Скоро будет громко. 
– Ага. Но нас тут уже не будет. 
– Надеюсь. 
Шесть тяжелых клеток – двенадцать походов по длинному коридору во двор и обратно. Очень сложная задача. Мыры послушны, пойдут сами, но клетки и без зверей тяжелы, заносить их на тележку крайне утомительно, но перевезти мыров без клеток не получится. Никто ведь не поверит, что они послушны и не причинят никому зла… 
«Фельдфебель мертв. Два фельдфебеля мертвы». 
«Забудь!» 
Проклятая совесть. Почему ты до сих пор не сдохла? 
– Тяжело? 
– Мы знали, что будет трудно. 
Да, знали. И еще знали, что должны успеть и уехать, потому что справиться со сменой не получится, а пути назад нет. Путь назад перекрывают три трупа. Через них можно переступить и пойти вперед, но и только. Вперед, не назад. Такая вот у трупов особенность – они перечеркивают прошлое. 
– Две! 
– Всего две? 
«Как же тяжело…» 
– Отдохнем? 
– Нет, после четвертой. 
– Почему после четвертой? 
– Потому что остаться должно меньше половины. Так легче. 
Клетки тяжелые, непривычные к работе руки уже ноют, но на губах довольные улыбки: все идет, как надо. 
– Мы здорово придумали, да? 
– Мы отлично все придумали! 
Рука мягко скользит по щеке, губы приближаются, и обмен улыбками превращается в поцелуй… 

* * *

– Хорошо? – Голос мягкий, рокочущий, по-мужски нежный.
– Да, хорошо…
– Как хорошо?
– Очень… Очень-очень…
Его руки давно под ее одеждой, пальцы скользят по животу, поднимаются выше, прикасаются к груди, чуть сжимают ее, заставляя напрягаться соски. Отпускают на мгновение, после чего сжимают сильнее. Вторая рука лезет ниже, к поясу.
– Я расстегну его.
– Да…
Она представляет, что будет дальше, и внизу становится тепло. Внизу скоро начнется восхитительный пожар. Он сожжет ее. Он согреет. Сделает пустыми дурные мысли, пожрет их.
Пальцы уже между бедер.
Она стонет.
– Я…
«Что происходит? Это сон или уже нет? Чьи руки?»
Вожделение обволакивает, усыпляет рассудок обещанием немыслимого блаженства, шепчет: «Не сейчас… Не мешай…» Просит не открывать глаза, не мешать приближающемуся пожару. Но…
«Я не сплю!»
Привереда распахнула глаза и яростно уставилась на Рыжего:
– Ты что творишь?
Свитер бесстыдно задран, брюки расстегнуты и покрытые конопушками лапы жадно елозят по телу… Девушку едва не вырвало.
– Уйди!
Рыжий отвечает непонимающим взглядом:
– Ты говорила, что тебе хорошо.
– Уйди!
– Ты сама пришла.
– Мы просто спали рядом.
– Привереда…
– Грозный! – Девушка отодвинулась от Рыжего, рывком вернула на место свитер и повторила: – Грозный!
– Хня ипатая, – пробормотал Рыжий, торопливо приводя в порядок одежду.
– Грозный!
Проснувшийся вожак подбросил в тлеющий костер веток, и лишь после этого подал голос:
– Что случилось? – Прищурился, разглядывая парочку, и едва заметно улыбнулся: – Кажется, я понимаю, что…
– Вы не могли бы трахаться потише? – недовольно осведомился Тыква.
– Привереда, ты казалась привередливее. – Куга зевнула и потерла глаза. – Но я все равно тебя поздравляю. Теперь мы можем спать?
– Он пытался меня изнасиловать!
– Ложь!
– Что?
– Что за ерунда?
– Я не вру! – Привереда вскочила на ноги и яростно посмотрела на Грозного. – Он пытался меня изнасиловать!
– Нет. – Рыжий потер виски.
– Я спала, мне стало сниться… – Привереда сбилась. – В общем, понятно, что мне стало сниться. А потом… Потом я проснулась, и увидела, что это он.
Грозный нахмурился:
– Это правда?
– Нет.
– Он врет!
– Да она сама приползла! – Рыжий понял, что дело плохо, и тоже поднялся: – Посмотрите, мы на моем одеяле!
– Мы просто лежали рядом.
– Вот именно! Рядом, но не вместе. А потом…
– Ей что-то приснилось, а ты решил воспользоваться случаем, – ухмыльнулся Тыква.
– Я не собиралась спать с ним!
– А вдруг вы женаты? – ехидно спросила Куга. – И тебя к нему потянуло.
– Заткнись!
– Тихо! – Грозный потер подбородок и недовольно оглядел спутников. – Вцепиться друг другу в глотки мы всегда успеем.
– Я не собиралась с ним спать! – Привереда уселась на свое одеяло и обхватила руками колени.
– Рыжий?
– Что мне оставалось? – Мужчина развел руками. – Она была рядом. Дышала, так… ну… вы понимаете как… Потом прижалась ко мне… Я, собственно, потому и проснулся…
Грозный видел, что Рыжий не врет. Не было в его голосе и жестах попытки скрыть что-то, зато сквозило неподдельное удивление. Рыжий искренне не понимал, почему Привереда обвиняет его в насилии. Удивление и растерянность – вот что видел Грозный, глядя на мужчину. Но вопрос тем не менее задал жесткий:
– Решил воспользоваться?
– Я… я не мог противиться.
– Что с него взять?
– Да, да, мы все одинаковые… – Грозный покосился на Кугу: – Будь добра, не мешай. – И тут же, не дожидаясь ответа, вернулся к Рыжему: – Ты держался за голову. Болит?
– Чуть-чуть. Ерунда. – Рыжий посмотрел Грозному в глаза: – Я виноват. Нужно было сообразить, что Привереда лезет ко мне во сне, но… – Он перевел взгляд на девушку: – Извини, ты слишком красива.
– Иди ты!
– Давайте свяжем Рыжего и ляжем спать дальше, – жизнерадостно предложил Тыква.
– Правильно, – согласилась Куга, которая ночевала между Тыквой и Привередой. – Все устали.
– Если у Рыжего болит голова, это мог быть Знак, – негромко произнес Грозный. После чего в упор посмотрел на Привереду: – Только честно: на виски давит?
– Немного, – нехотя ответила девушка. – Но я не верю в Знак.
– Как я уже говорил, мы должны внимательно относиться друг к другу. – Грозный был предельно серьезен. – Ты испугалась, ты разозлилась, ты перестала доверять Рыжему, но несмотря на все это мы должны докопаться до правды. Мы должны понять, что произошло.
– Он пытался меня изнасиловать.
– Вы лежали на его одеяле.
– Я ведь сказал, что…
– Тихо!
Рыжий заткнулся мгновенно. А Грозный не него даже не посмотрел.
– Привереда, это очень важно.
Потому что в маленьком коллективе не должно быть больших проблем, а обвинение в изнасиловании способно сделать Рыжего изгоем. Перенесенное оскорбление, желание отомстить за унижение – да, чувства девушки понятны. Однако даже сейчас нужно оставаться человеком и поступать по справедливости.
– Я не думаю, что ему пришел Знак, – упрямо сказала Привереда, бросив на Рыжего злой взгляд. – Но голова у меня болит.
– Рыжий ляжет между мной и Тыквой, – принял решение Грозный.
– Повезло ему, – хихикнула Куга.
– До рассвета еще несколько часов, надо поспать. – Грозный оглядел спутников. – Надеюсь, обойдемся без происшествий.
– А если он снова ко мне полезет?
– Я переломаю ему руки.

Глава 7,
в которой спорки ошарашены, Грозный заключает сделку, а Мон заблудился 

– Не может быть, – прошептал Балодак. – Не верю!
– Не шуми, – попросил Енер.
– Как я могу не шуметь? – возмутился младший брат. – Как?
– А вот так: лежи и молчи! – резанул охотник.
Распластайся на мокрой после ночного дождя траве, перепачкайся в грязи и молчи. Смотри на Красный Дом со склона Кособокой, внимательно наблюдай и не мешай спутникам.
– Нас никто не слышит!
– Ты этого не знаешь.
– Но…
– Заткнись!
Зачем Балодак напросился в разведку, Енер так и не понял. Узнав, что охотники собираются в Красный Дом, мальчишка бросился к жрецу и долго нашептывал ему на ухо, изредка косясь на Енера. Потом Алокаридас подозвал главного охотника и приказал взять Балодака в разведку.
«При всем уважении, учитель, мальчик будет путаться под ногами».
«Балодак знает храм, как свои пять пальцев».
«Но вы запретили входить внутрь».
«Случиться может всякое, Енер, и будет лучше, если в ваших рядах окажется тот, кто знает заветы Отца».
Которые не сильно помогли в борьбе с неведомыми тварями.
«Не хочу показаться невежливым, но…»
«Я слишком устал, чтобы спорить, Енер. Балодак идет с вами».
Алокаридас вздохнул, показывая, как тяжело ему приходится, и охотник понял, что разговор окончен. Кивнул почтительно и вернулся к своему костру, не удостоив мальчишку и взглядом.
Однако вопреки ожиданиям Енера парень оказался не таким уж и рохлей: быстрый переход по горам перенес нормально, шел наравне с охотниками, старательно демонстрируя, что «путаться под ногами» не собирается. И лишь сейчас, когда они вышли к Красному Дому, устроил бузу.
Впрочем, сейчас все охотники чувствовали себя не в своей тарелке.
Потому что над Красным Домом висел чужой цеппель.
НАД ИХ КРАСНЫМ ДОМОМ ВИСЕЛ ЧУЖОЙ ЦЕППЕЛЬ!
– Люди, – пробормотал Енер, вновь поднося к глазам бинокль.
– Враги, – уточнил Балодак. – Я знал, что звери появились не просто так. Я знал! Догадывался! Отец, почему ты не вразумил меня…
Мальчишка стиснул зубы и уткнулся лицом в землю.
Енер покачал головой.
«Прилетели, натравили зверей, выгнали послушников из храма, после чего спокойно вошли внутрь?»
На первый взгляд предположение Балодака имело право на существование, но Енеру такая тактика показалась странной. Чрезмерно громоздкой. Охотнику не доводилось покидать Ахадир, но он жадно слушал рассказы о далеких мирах Герметикона, о том, как ведут себя люди, как воюют, и в общих чертах представлял их манеру поведения. Не стали бы люди полагаться на зверей и терять целый день. И не упоминались в рассказах неведомые боевые твари. А вот цеппели – упоминались. А еще – бомбы, пушки, пулеметы и огнеметы. Люди Герметикона полагались на силу и технику, на огневую мощь и жестокость. Не стали бы они выкуривать послушников из незащищенного Красного Дома, а попросту бы напали и перебили всех…
– Старшая Сестра предупреждала, что люди охотятся за Камнями, – простонал Балодак.
«Но как сумели они добраться до Ахадира? Старшая Сестра не раз и не два подчеркивала, что людям нет хода на благословенную планету. Получается – ошиблась».
– Мы должны напасть на них!
– Заткнись.
– Что?
К стенаниям мальчишки Енер уже привык, да и понимал он, что вести себя иначе Балодак не может, слишком уж сильное впечатление произвело на него появление чужаков. Однако командовать отрядом младшему брату рано.
– Мы обязаны защитить храм!
– Защитим, – пообещал охотник. – Только сначала все изучим.
– Что изучим? – не понял Балодак.
– Все.
Енер вновь уставился на Красный Дом, пытаясь разобраться, чем заняты чужаки.
Двое сидят у моста. Один курит, облокотившись на станковый пулемет, второй дремлет. Двое? Нет. Опытным взглядом охотник различил еще двоих, что укрылись в кустах на противоположной стороне пропасти – дозорные. Итого – четверо.
В Красный Дом высадилось человек двадцать, а то и тридцать. Все суетятся: одни куда-то бегут, другие что-то тащат, третьи потрошат грузовую платформу, которую цеппель поставил в центре двора. Однако Енер не назвал бы передвижения хаотичными. Чужаки напомнили охотнику муравьев: пока не приглядишься, не поймешь, что все действуют согласно четкому плану.
– Ребята обустраиваются надолго…
– Что? – не расслышал Балодак.
– Ничего.
На крышах домов установили пару пулеметов, но их стволы… Так вот оно что! Енер понял, что его смутило, и улыбнулся: пулеметы! Их стволы направлены на храм! А у запертых дверей возводится клетка! А к окнам приставлены лестницы, и взобравшиеся по ним чужаки продолжают дело послушников: закрывают проемы.
– Все в порядке, – рассмеялся Енер, и весело посмотрел на охотников. – Все в порядке: они продолжают заделывать окна!
– И что? – не понял Балодак.
– Люди не приводили зверей, – объяснил Енер. – Они явились осквернить наш храм, но не смогли пройти внутрь: их не пустили звери. – И еще громче объявил: – Камни целы, братья! Целы!
В ответ раздались веселые возгласы.
Енер повернулся к послушнику:
– Я думаю, Балодак, в явлении зверей есть воля Отца. Вы не смогли бы защитить храм от чужаков, а звери – смогли. Отец продолжает хранить Ахадир!
– Я склоняю голову перед Его могуществом, – пробормотал ошарашенный юноша.
– Но теперь все зависит от нас, – уверенно продолжил Енер. – Отец хочет, чтобы мы довели дело до конца и уничтожили врагов!

* * *

Сначала охотникам показалось, что новые двуногие ничем не отличаются от прежних обитателей логова. Ни поведением, ни вкусом. Охотники решили, что отогнать очередную стаю не составит труда, но ошиблись. Во-первых, двуногие научились защищаться и едва не погубили одного из родичей. Во-вторых, они оказались упрямее предшественников и не ушли даже после того, как потеряли одного из своих. Поняв, что охотники не намерены пускать их в пещеру, двуногие встали вокруг и… А вот для чего они встали вокруг, охотники не поняли. Сначала родичи решили, что двуногие предлагают драться, но те отказывались идти внутрь, а построенные ими преграды не позволяли охотникам выйти наружу. Двуногие чего-то ждали, но родичи не понимали чего. А колоссальные размеры логова и запас пищи, который они создали из предыдущих двуногих, не позволял охотникам почувствовать себя в ловушке.
Тем не менее в обычной ситуации родичи обязательно отогнали бы двуногих от пещеры, просто для того, чтобы показать, кто здесь хозяин, но был один факт, который мешал охотникам заняться наглыми зверьками по-настоящему: в своем новом доме родичи нашли Теплое.
Не сразу, конечно – Теплое пряталось в одном из дальних залов, – но нашли. Не могли не найти, потому что учуяли Теплое, едва оказавшись в пещере.
Мягкое, обволакивающее, дарящее покой, оно манило охотников неведомым и невидимым светом, пробуждало таинственные чувства, о существовании которых родичи и не подозревали, завлекало и не отпускало.
Обнаружив Теплое, охотники остались рядом и почти перестали обращать внимание на двуногих.

* * *

Очередное ночное происшествие не могло не наложить свой отпечаток – проснулись путники хмурыми. Умылись и поели без улыбок и шуток, которыми еще вчера, после ночевки в цеппелях, щедро обменивались друг с другом, торопливо собрались и отправились в путь. Замечательное настроение, бывшее символом прошлого дня, испарилось, теперь все думали только об Ахадире и о том, какие еще сюрпризы он готовит? Какие Знаки принесет новый день? И не появится ли после следующей выходки загадочной планеты небольшой каменный курган, подобный тому, что воздвигли они над телом несчастной Свечки?
Что будет дальше?
Тяжелые мысли давили к земле, но у путников, к счастью, был вожак, который вселял в них уверенность одним только видом. У них был адиген.
Грозный, по обыкновению, шел впереди. За ним следовали Куга и Привереда, а вот мужчины шагов на десять отстали. Точнее, отстал Рыжий, а Тыква, подумав, к нему присоединился.
– Ну и как?
– Что ты имеешь в виду?
– Понял, что значит быть неприкасаемым?
Рыжий недобро ощерился:
– За такие шутки, Тыква, можно легко огрести в тыкву. Понял меня?
– Какие уж тут шутки? – Спорки вздохнул и кивнул на идущих впереди спутников: – Девчонки не отходят от Грозного. Даже от меня шарахаются.
– Ну да, с одной спит, другой улыбается, у него все хорошо.
– Ты на него зол. – Тыква внимательно посмотрел на Рыжего. – Это странно.
– Он меня выручил, – мрачно ответил тот. – Если бы не Грозный, девчонки набросились бы на меня. Да и ты тоже.
– Это так, – не стал скрывать спорки. – Но ты, согласись, накуролесил.
– Не знаю, что на меня нашло… – Рыжий вздохнул. – Но Грозный пообещал переломать мне руки. Эта фраза была лишней.
– И ты его возненавидел.
– Я стал осторожным. Руки берегу.
Тыква усмехнулся:
– Мы мало что помним о своем прошлом, точнее, ничего не помним, но мне кажется, что ты – галанит.
– Это еще почему?
– Вам чуждо чувство благодарности.
– Полегче на вираже, спорки.
– Разве я сказал что-нибудь обидное? – удивился тот. – Грозный тебя прикрыл, а ты копишь злобу. Я рад, что не ошибся в тебе.
– Рад? – Только сейчас Рыжий сообразил, что хитрый Тыква подошел к нему не просто так. – О чем ты хотел поговорить?
Спорки сорвал травинку, пожевал ее, выдержав паузу, после чего произнес:
– Боюсь тебя разочаровать, но вовсе не о том, как переломать Грозному ноги. Я не собираюсь вредить ему по той простой причине, что в настоящий момент именно он ведет нас к спасению. Если бы не Грозный, мы давно бы уже передрались за какие-нибудь корешки, что показались бы нам съедобными, не нашли бы цеппели и тащились бы вниз по течению. Голодные, холодные и, возможно, мертвые.
Могло показаться, что спорки славит вожака, однако Рыжий услышал главное и уточнил, показав, что прекрасно понял Тыкву:
– В настоящий момент.
– Да, в настоящий момент. – Спорки неприятно улыбнулся.
– Почему ты перестал ему доверять?
– Я никогда и не начинал.
– Оставь… Ты прекрасно понял, что я имею в виду. Почему?
Хочешь вызвать кого-то на откровенный разговор – готовься быть искренним.
– Я думаю, Грозный нашел списки пассажиров. Возможно, не на «Изабелле» – ее мостик действительно поврежден, а вот на «Белой Стреле» он в целости и сохранности. И список там должен был находиться. Пока мы искали бутерброды, он рылся в документах и теперь знает о нас больше, чем мы знаем о себе.
– Ну, это ты загнул, – хмыкнул Рыжий. – Что можно узнать из списка пассажиров? Это просто имена.
– Он очень умен и мог найти способ нас вычислить. Кроме того, на мостике могли оказаться и другие документы.
Рыжему очень хотелось посмеяться над параноидальными выводами Тыквы, указать, что гражданские перевозчики досье на пассажиров не собирают, что список бесполезных имен – единственное, что мог отыскать Грозный, а значит, беспокоиться не о чем. Очень хотелось. Но он не стал. Потому что всходы недоверия нужно удобрять, а не вырывать – только в этом случае есть надежда спихнуть вожака.
«Наверное, я все-таки галанит…»
– Зачем ты завел этот разговор?
– Хотел поделиться сомнениями.
– У тебя получилось.
– Спасибо.

– Я отлучусь ненадолго… Вы меня подождете?
Куга просительно посмотрела на спутников.
– Конечно. – Грозный остановился. – Без проблем.
– Спасибо.
Синеволосая скрылась в кустах, а Грозный и Привереда отошли к реке.
– Заминка? – ухмыльнулся подошедший Тыква.
– Мы ждем Кугу. Если хотите, идите вперед, только не спешите.
Мужчины переглянулись.
– Ладно, пойдем, – решил Тыква. – Догоняйте.
Привереда проводила их взглядом и, дождавшись, когда мужчины отошли на пять-шесть шагов, поинтересовалась:
– Хотел поговорить?
– Ты догадлива.
– Ты слишком охотно согласился подождать Кугу. И практически выпроводил мужиков.
– Изучила меня?
– А чем мне еще заниматься? – Девушка ответила Грозному открытой улыбкой и напомнила: – Куга скоро вернется.
Лысый поморщился, демонстрируя, что тема ему не особенно приятна, и произнес:
– Думаю, кто-то из наших спорки – гипнот.
– Ого! – Такого Привереда не ожидала. – С чего ты взял?
– Ты ведь умная, ты должна была понять, что вчера вас накрыл не Знак, а чья-то воля. Ни один из приветов Пустоты не заставляет людей трахаться. И все они ведут к гибели.
– Возможно, мы должны были затрахаться до смерти.
– Вы должны были отрубиться после того, как вас растащили, и спать до утра. А вы мгновенно опомнились и… – Грозный внимательно посмотрел на девушку: – И почувствовали сильную головную боль. Это верный признак того, что над вами поработал гипнот.
А поскольку среди людей они встречались редко, список подозреваемых оказался невелик.
– Или Тыква, или Куга, – прошептала Привереда.
– Кто-то из спорки, – подтвердил Грозный.
– Но зачем?
– Зачем что?
– Зачем заставлять нас с Рыжим… – Девушка сбилась, ей было неприятно вспоминать ночные события, но она сумела продолжить: – Зачем заставлять нас с Рыжим хотеть друг друга?
– Я полагаю, – медленно ответил Грозный, – что наш таинственный гипнот пока не контролирует свою способность.
– Потому что потерял память?
– И его активность случается спонтанно, – закончил мужчина.
Привереда помолчала, обдумывая слова лысого, после чего поинтересовалась:
– Если гипнот – Тыква, то почему он не затащил меня к себе? Почему к Рыжему?
– Потому что наш гипнот вообще не хотел никого никуда затаскивать, – предположил Грозный. – И Тыква, и Куга спали, во всяком случае, делали вид, что спали. Им приснился соответствующий сон, и… И вас накрыло. Гипнот просто передал вам свои эмоции.
– Почему нам?
– Потому что вы оказались рядом.
Привереда покусала нижнюю губу.
– А твоя встреча с Кугой? Тебя тоже накрыло?
Лысый, судя по всему, этого вопроса ждал, и почти сразу произнес:
– Она не в моем вкусе.
– Это ответ?
– Думаю, да.
Довольная Привереда не смогла сдержать улыбку.
– То есть наш гипнот – Куга?
– Мы этого не знаем.
Синеволосая должна была вернуться с минуты на минуту, и Привереда решила задать самый главный вопрос:
– Почему ты решил довериться именно мне?
Ответ она знала, но хотела, чтобы Грозный его озвучил. Для закрепления, так сказать, сделки.
– В таком деле требуется равноправный партнер, а не помощник.
Нужный ответ прозвучал, однако девушка поняла, что Грозный чего-то недоговаривает.
– И тем не менее. Я ведь тебя действительно изучила, ты мог бы обойтись без посторонней помощи. – Привереда прищурилась: – Почему ты доверился мне, Грозный?
– Потому что я кое-что вспомнил, – медленно ответил мужчина.
– Мы женаты?
– Нет, – усмехнулся Грозный. – Перед катастрофой меня пытались убить.

* * *

– Адигенская тварь! 
– Врежь ему еще, Стиг! 
– С удовольствием, Том! 
Удар. Удар в лицо, в скулу, если быть точным. Во рту появился привкус крови… Нет, привкус крови появился давно, теперь же во рту просто кровь. Много крови, потому что это не первый удар. 
– Как же мне нравится избивать этих сволочей. 
– К сожалению, это редкое удовольствие, Том. 
– Надо наслаждаться моментом. 
Удар. 
Тихий смешок сзади. 
Подленький такой смешок, мерзкий. Кто смеется? Непонятно. По всей видимости – главный. Но повернуть голову и посмотреть нет никакой возможности – он уже пытался, да палачи не позволили. Подленький весельчак не хочет показывать физиономию. Значит ли это, что его не хотят убивать? Вряд ли. Не нужно тешиться пустыми надеждами – его судьба предопределена. А главный прячет лицо, потому что даже сейчас, в момент своего триумфа, не способен справиться со страхом. Главный покажет себя в самый последний миг, перед тем, как… 
– Задумался, урод? Ну, на тебе еще! 
Удар. 
– Недолго тебе осталось, гадина. 
«Так что же ты медлишь, психопат?» 
Они в комнате… Нет, они в каюте – кто будет делать в комнате круглые иллюминаторы? Они в каюте цеппеля. Прямо перед глазами – придвинутый к стене стол, слева виден кусок шкафа, а справа – довольно широкая койка, на которой лежит человек со сломанной шеей. Стюард. Не вовремя зашел проведать богатого пассажира и получил перелом шеи. Тихая, почти бесшумная, а главное – совсем не грязная смерть. Нет крови, нет выделений, ничего нет. Хрустнуло что-то, и человека нет. Лежит теперь на койке богатого пассажира, вывернув голову под неестественным углом. А богатый пассажир веселится в кресле. Руки скованы наручниками, лицо разбито… 
– Дай ему еще! – распорядился главный. 
– Охотно. 
Удар. Тихий смешок. 
– Ты нам все испортил, сволочь! 
– Переживете. 
«Это сказал я?» 
Голос какой-то странный: хриплый, срывающийся, такое ощущение, что чужой голос… Но палачи разъярились. 
«Значит, это сказал я. Молодец». 
– Он еще огрызается! 
Удар. 
Кровь. 
И гудение. 
«Гудение… гудение… – Голова тяжелая, соображает медленно, нехотя. – Гудение… Это, наверное, сирена. Просто слышно ее плохо. Меня крепко избили, и завывание сирены кажется мне гудением… А сирена… Сирена – это Пустота». 
Пустота. 
Цеппель едва заметно дрожит, реагируя на включение первого контура астринга. Скоро астролог наведет машину на Сферу Шкуровича, запустит второй контур, и цеппель втянет в переход. В стремящееся Ничто, наполненное Пустотой и Знаками. Будет передышка… 
Нет. 
Палачи, как оказалось, ждали перехода. 
– Отличная новость, ребята: мы в Пустоте! 
– Мало повеселились! 
– Тебе бы все убивать. 
– Как раз наоборот: я жалею, что придется его убить. 
– Пусти слезу на прощание, Том. 
– Лучше я ему врежу. 
Удар. 
– Кулаки не испортил? 
Голоса палачей становятся невнятными. Все правильно – Пустота. Даже без Знаков она давит на людей. 
– Шевелитесь, болтуны! Переход не вечный. 
– Типун тебе на язык! 
– Сглазишь ведь! 
– Какие вы, оказывается, нервные. 
И вновь – подлый смешок. 
Палачи мнутся, им стыдно, что главный уличил их в трусости. 
– Шевелитесь! 
Тот громила, что стоял слева, лезет на стол и начинает возиться с иллюминатором. Второй стаскивает с кровати труп стюарда, но останавливается, с сомнением смотрит на иллюминатор, после чего уточняет: 
– Нас в него не вытянет? 
– Не будь кретином. 
– Я просто так спросил. 
– Шевелитесь! – в третий раз приказывает главный. – Нужно успеть до прихода Знаков. 
Сидящий на столе громила наконец-то распахивает иллюминатор, соединяя каюту с Пустотой, и главный тут же открывает баллон с кислородом, пытаясь хоть как-то компенсировать уходящий воздух. 
– Первый пошел! 
Труп стюарда летит в Пустоту. 
Они хотят скрыть преступление! Во время переходов случается разное, и все решат, что богатый пассажир поймал Знак и прыгнул за борт. И стюарда с собой прихватил. Или они на пару поймали Знак и отправились в вечное путешествие по великому Ничто. 
Никто не удивится. 
– Скорее! 
Но справиться с живой жертвой сложнее, чем с трупом. 
– Бери его под руки. 
– Я думал, он станет дергаться. 
– Он слишком горд. 
– Он просто адигенская свинья. 
Избавившись от стюарда, они захлопнули иллюминатор, но это ненадолго, сейчас его снова откроют. Круглое окошко, ведущее в никуда. 
– Удачи тебе в последнем путешествии, адигенская тварь! 
Тихий смешок позади. 
Иллюминатор открыт, и воздух убегает в Пустоту. Мне кажется или она подмигивает? Разве у Пустоты есть лицо? Или его видят только те, кому предопределено с ней слиться? Или у меня Знак? Или галлюцинации от побоев? Или… 
– Передавай привет своему Праведнику, скотина! 
Никогда не думал, что смогу пролезть в иллюминатор. 
И вот, пожалуйста – пролез. Какие они, оказывается, большие, эти иллюминаторы, эти дыры в ничто. 
А Пустота улыбается и подмигивает. Пустота ждет. Пустота говорит… 
Вихрь… Откуда в Пустоте вихрь? Ведь в ней нет ничего, даже воздуха… 
Вихрь. 
Вспышка. 

* * *

– Вот почему на мне были наручники, – негромко продолжил Грозный. – Я сидел на стуле, а два крепких парня меня избивали. Третий стоял за моей спиной и командовал. Потом они потащили меня к иллюминатору, а дальше… Ничего.
– Дальше Пустота.
– Да, дальше – Пустота. – Лысый помолчал. – В каюте были мужчины, и поэтому я могу доверять только женщинам.
– Тебя хотели убить тайно, – убежденно произнесла Привереда.
– То есть?
– Ты – бамбальеро и адиген. Мне кажется, ты весьма важная птица. И потому тебя хотели убить тайно, чтобы списать смерть на переход. Мол, словил Знак и нырнул в Пустоту. Логично?
– Вывод логичный, – кивнул Грозный. – Но странный для скромной девушки.
– Хотела бы я сказать, что читала много детективов.
– Почему не говоришь?
Привереда огляделась:
– Тебе не кажется, что Куга чересчур задержалась?
– Непривычная пища, – пожал плечами мужчина.
Рассказывать о том, что за завтраком он подсунул синеволосой слабительное, Грозный не стал.
– Ты мне доверился. Я могу в ответ довериться тебе?
– Мы заключаем союз?
– Да, – кивнула девушка. И тут же добавила: – Но ты должен пообещать, что поддержишь меня в любом случае.
– Что ты вкладываешь в понятие «любой»?
– А ты?
– Скажу так: я поддержу тебя только в том случае, если выяснится, что ты не являешься моим врагом или врагом тех, в отношении которых у меня уже существуют обязательства.
Настоящий адигенский ответ.
Привереда улыбнулась:
– Куга просила тебя о чем-нибудь подобном?
– Нет.
– Значит, хоть сейчас я успела.
– Да, здесь ты успела.
Они смотрели друг другу в глаза, они готовились друг другу поверить, а потому не спешили. Два человека без прошлого делали свой выбор в настоящем.
– Куга не помешает нашему союзу?
– Давай определимся: у меня нет никаких обязательств перед Кугой. И, в общем-то, отношений никаких нет. Тем более теперь, когда я убежден, что среди нас прячется гипнот.
– Звучит перспективно, – не удержалась Привереда.
– Перейдем к делу, – предложил Грозный, бросив взгляд на кусты, в которых скрылась Куга. – Я дал слово.
И девушка решилась:
– Я нашла на цеппеле три паспорта с моими фотографиями и на разные имена.
Грозный нахмурился:
– Настоящие?
– Я не знаю. Похожи на настоящие.
– И они ни о чем тебе не напомнили?
– Нет.
За время их знакомства Привереда проявила себя неплохой актрисой, однако на этот раз она не лгала.
– Ты помнишь о слове?
– Помню, – вздохнул Грозный. – Я…
– Секретничаете?
Куга натянуто улыбнулась.
– А мы уж собрались тебя искать, – легко ответила Привереда.
Они неторопливо зашагали вдоль реки.
– Не понимаю, что происходит, – пожаловалась синеволосая.
– Непривычная пища, – бросила Привереда.
– Похоже…
Куга посмотрела на Грозного, сообразив, что не следовало поднимать эту тему в его присутствии. Однако лысый отреагировал спокойно:
– Мы прихватили из цеппеля нужные таблетки.
– Правда?
– Т-сс!
Вид выскочившего из-за скалы Рыжего говорил сам за себя: вытаращенные глаза, перекошенный рот, пистолет в руке.
– Т-сс!
– Что случилось? – немедленно спросила Привереда.
– Тихо!
Куга ойкнула. Грозный прищурился:
– Ну?
– Ты должен это видеть.
Значит, ничего спешного, и пистолет Рыжий извлек машинально, а вовсе не потому, что ему угрожали.
Грозный кивнул, снял и положил на землю рюкзак, помедлил, но расчехлять бамбаду не стал, просто вернул ее на плечо и двинулся к скале:
– Показывай.
– Он здесь, – сообщил вынырнувший навстречу Тыква.
– Я оставил тебя следить, – прошипел Рыжий.
– Никуда он не денется.
– Кто «он»? – Привереда топнула ногой.
– Ядреная пришпа! – Заглянувший за скалу Грозный не смог сдержать возглас.
– Я знал, что тебе понравится.
– Кажется, мы отыскали обратный билет…
– Грозный, что там? – Привереда изнывала от любопытства. – Не томи!
– Цеппель, – тихо ответил Грозный, поворачиваясь к девушке. – Целенький, неповрежденный цеппель.
Колышимый несильным ветром корабль важно покачивался над неглубоким каньоном, по которому устремлялся в реку быстрый ручей. Скромного размера цеппель – серебристая обшивка не достигала в длину и двух сотен метров, разгонялся лишь двумя двигателями и, судя по всему, не обладал большой грузоподъемностью.
– Вольный торговец, – пробормотал Рыжий.
– Скорее всего, – согласился Грозный.
Полезный груз тонн тридцать, вполне достаточно, чтобы сновать между мирами, принимая на борт лишь высокодоходные, а значит, рискованные и, частенько, – незаконные грузы. Как правило, вольные торговцы слонялись по краю Герметикона, как раз там, где, по мнению Грозного, они сейчас и находились.
– Мы сможем улететь? – радостно спросила Куга.
– Я бы не спешил с выводами.
– Почему? – удивился Тыква.
– Потому что ты не побежал к нему радостно, а вытащил пистолет, – хмыкнул Грозный. – Именно поэтому.
– Мы не знаем, кто там, – проворчала Привереда.
– А может, там никого и нет, – предположила синеволосая. – Как на «Изабелле».
– Есть, – уверенно ответил Грозный.
– Откуда ты знаешь? – В голосе Рыжего послышалась привычная ревность. Рыжего бесило умение вожака подмечать детали.
– Цеппель пришвартован, – объяснил Грозный. – Правда, несколько странно.
– Что ты имеешь в виду? – не поняла Привереда.
Лысый снял с плеча бамбаду, облокотился на камень и негромко сказал:
– У цеппелей есть на носу швартовочное устройство, которым они крепятся к мачте…
– Я знаю.
– Здесь нет мачты, – ухмыльнулся Рыжий.
Он хотел развить мысль, но вожак не позволил.
– Правильно – нет, поэтому цеппель должен быть закреплен веревочными концами. Пара палубных спускается на землю и вяжет их к чему-нибудь подходящему: деревьям или камням. А эти предпочли бросить якорь. – Грозный указал на тоненький, едва заметный трос, тянущийся от носа цеппеля к земле. – Это часть швартовочного устройства, и цепари не любят им рисковать. Ведь если потребуется экстренно взлететь, придется бросить дорогой стальной трос.
– Какой вывод?
– Выводы сделаем позже, пока я отмечаю факты. – Грозный поднес к глазам бинокль и громко прочитал: – «Дедушка Джо», порт приписки – Илиар, сферопорт Бахора. Вольный торговец или контрабандист, хотя разница между ними минимальна. Экипаж такого судна – не менее десяти человек. Два пулемета…
– Откуда знаешь?
– Видимо, разбираюсь в цеппелях.
– А в чем ты не разбираешься? – осведомился Тыква.
– У нас не было возможности поговорить об искусстве, – припомнил Грозный, не отрываясь от бинокля. – Как ты относишься к направлению «фулио», что в моде сейчас среди каатианских скульпторов?
Куга хихикнула.
– Что будем делать? – спросила Привереда, показывая, что шутки сейчас неуместны.
– Нужно пообщаться с экипажем, – пожал плечами Грозный.
Предложение правильное, но вот с исполнением было не так просто.
– Кто пойдет? – нервно спросил Рыжий.
Фраза о двух пулеметах запала ему в душу, и Рыжий не горел желанием подставляться.
– Нам нужен транспорт, а значит, я не могу доверить переговоры никому из вас. – Грозный прищурился на цеппель, словно прикидывая, как лучше его атаковать.
– Ты самый важный член команды, – резко произнесла Привереда. – Пусть Рыжий идет.
Она тоже помнила о пулеметах.
– Грозный умеет уговаривать.
– А ты бесполезен.
– Как и ты.
Куга прыснула. Тыква старался быть незаметным, всем своим видом показывая, что дискуссия не имеет к нему никакого отношения.
Тем временем Грозный снял с плеча бамбаду и протянул ее Привереде:
– Не потеряй.
– Ты пойдешь без оружия? – изумилась девушка.
– Не знаю лучшего способа установить доверительные отношения.
– Я тебя не пущу. – «Это я сказала? Я?!» Однако изумление исчезло так же быстро, как и появилось, и Привереда убежденно продолжила: – Ты не должен рисковать.
– Да, Грозный, не надо. – Куге была неприятна проявленная соперницей забота.
«Ладно, сучка, мы еще посмотрим, кто кого!»
– Пистолет, – произнес лысый, отдавая Привереде патронташ.
Тыква протянул вожаку оружие и поинтересовался:
– Что нам делать?
– Вы поймете. – Грозный спрятал пистолет в карман и усмехнулся. – Если я договорюсь, я вас позову. Если не договорюсь – уходите.
И уверенно направился к цеппелю.
Разговор закончился. Куга судорожно вздохнула, Тыква отвернулся, не желая встречаться взглядом с Привередой, а та подошла к Рыжему и негромко произнесла:
– Если с Грозным что-нибудь случится, я тебя убью.
Она вдруг поняла, что сможет.
«Кто же я?!»
– Глупо, – буркнул Тыква.
– Глупо, – подтвердил Рыжий. И пояснил: – Теперь мне придется стрелять первым.
– Не успеешь.
– Посмотрим.
– Он остановился! – воскликнула Куга, и путники вновь устремили взоры на каньон.
Цеппель пришвартовался шагах в пятистах от скалы, от которой начал свой путь Грозный. Лысый преодолел примерно половину расстояния и теперь стоял, неотрывно глядя на корабль.
– Чего он ждет?
– Хочет, чтобы его заметили.
– Зачем?
– Если его появление получится неожиданным, мы получим не переговоры, а перестрелку, – хрипло объяснил Тыква.
– Не мы, а он, – зло уточнила Привереда.
– Он бамбальеро, он справится.
– Замолчите, – попросила Куга.
Грозный сделал еще полсотни шагов и вновь остановился.
Тишина.
– Они спят.
– Или там никого нет.
– Или…
Одно из боковых окон гондолы распахнулось, и на Грозного уставился ружейный ствол. Синеволосая вскрикнула, Привереда сдавила бамбаду так, что побелели костяшки пальцев, Тыква нервно потер лоб, а Рыжий снял пистолет с предохранителя.
Грозный поднял руки и крикнул:
– Без оружия!
Тишина.
Привереда поняла, что слышит стук своего сердца.
Тридцать восемь… семьдесят шесть… На сотом ударе над ружейным стволом появился рупор:
– Подойди! Медленно!
«Добрые Праведники, помогите ему! Добрый Маркус, Грозный ведь твой, он ведь лингиец, не оставь его, Маркус! Пожалуйста…»
Цепарь не указывал, что делать, но следующие сто шагов Грозный преодолел с поднятыми руками.
– Добрый день!
– У меня пулемет!
– А у меня его нет!
Невидимый собеседник хотел произвести впечатление, но добился обратного.
«Ты слаб и неуверен!» Грозный улыбнулся, не раздвигая губ. Теперь он знал, что переговоры увенчаются успехом.
– Я ничего не слышу!
– У меня нет рупора!
– Подойди ближе!
– У тебя пулемет.
Несколько секунд цепарь обдумывал ответ, после чего предложил:
– Подойди еще! И… руки опусти.
– Спасибо.
Теперь Грозный стоял прямо под гондолой.
– Ты кто?
– Наш цеппель потерпел крушение. Нужна помощь.
– Сколько вас?
Пауза. Грозный понимал, что ответит на вопрос и ответит честно, но демонстрировал понятные сомнения.
– Я видел за скалой рыжую башку.
– Нас пятеро! Трое мужчин и две женщины!
– Как тебя зовут?
– Грозный.
– А по-настоящему?
– Не помню! Никто из нас не помнит.
Это было опасное признание, однако Грозный чувствовал, что может его сделать. Странная швартовка, так и не открывшиеся пулеметные гнезда, неуверенность цепаря – все говорило о том, что цепарю нужна помощь не меньше, чем путникам.
«Ты один, – понял Грозный. – У тебя есть цеппель, надеюсь, исправный, но ты один. Ты застрял».
– Меня зовут Лео Мон. Капитан Лео Мон. – Цепарь помолчал, после чего убрал винтовку и хмуро спросил: – Что это за планета?

Глава 8,
в которой Вандар льет кровь, Осчику это нравится, Мон рассказывает о прошлом, Грозный принимает решение, а Старшая Сестра просит подождать 

– Местная жрачка? – удивился Берт Секач, подозрительно разглядывая кусок мяса, который Баурда положил на хлеб. С виду – заурядный копченый окорок, однако сильный и весьма своеобразный запах подсказал менсалийцу, что Дан раздобыл еду не на экспедиционной кухне.
– Пошарил по кладовкам, – подтвердил беззаботно сидящий на бочке следопыт. – Хочешь попробовать?
На физиономии Секача появилось брезгливое выражение:
– Нет.
– Почему?
– Кто знает, что жрут спорки?
Дан рассмеялся и потрепал присевшего рядом менсалийца по плечу:
– Вот уж не думал, что воины настолько разборчивы.
– Пока есть проверенная еда, я буду жрать ее, чтоб меня разорвало, – хмуро ответил Берт.
– А мне надоели консервы.
Окорок был свежим, краюха хлеба, которую следопыт позаимствовал на кухне спорки, тоже радовала глаз: хоть и заветрилась слегка, но все лучше экспедиционных сухарей. Берт против воли задумался о том, чтобы попробовать кусочек… всего лишь попробовать, но…
– Нет.
– Как знаешь.
Секач покачал головой и перевел взгляд на заделывающих окно наемников:
– Ты уверен, что это последнее?
– Фасад как на ладони, – весело отозвался Дан, продолжая уплетать бутерброд. – Смотри сам.
– Я неправильно выразился, – поморщился менсалиец. – Двери, окна – да, видны. А кто даст гарантию, что из ипатого храма не ведут другие ходы?
– Точно не я, – хладнокровно ответил разведчик.
– Ты мог бы облазить скалы и найти их.
Ну, разумеется! Облазить и найти!
Баурда не в первый раз сталкивался с таким отношением к следопытам: почему бы вам не пойти куда-нибудь и не найти что-нибудь. К примеру, иголку в стоге сена. Это ведь просто. Слушать подобные сентенции было неприятно, однако Дан привык сдерживаться:
– Если ход тайный, найти его очень сложно. Это первое. А теперь второе: мы не знаем, где искать.
– К чему ты ведешь?
– Тайный ход может выходить на любом расстоянии от храма.
– Почему?
Баурда вздохнул.
В принципе Берт оказался не настолько плохим парнем, как показалось следопыту сначала. Грубоват? Есть такое. Хамоват? Не без этого. Зато настоящий профессионал и без колебаний вошел в храм, чтобы прикрыть разведчиков, а такое отношение к своим дорогого стоит. Менсалиец показал, что на него можно положиться, в последнее время отношения между мужчинами улучшились, однако Дан заметил, что иногда Секача конкретно клинило, и тогда менсалиец с огромным трудом вникал даже в самые простые вещи.
– Я думаю, Берт, эта гора изначально была прорезана пещерами, – развил свою мысль Баурда. – Большую их часть спорки задействовали под храм, некоторые завалили, а некоторые использовали для потайных ходов, которые соответственно могут вести куда угодно.
– И мыры могут вылезти откуда угодно.
– Потайные ходы потому и называют потайными, что их обычно скрывают. – Баурда не удержался от менторского тона. – В храме нет распахнутых дверей и указателей: «Запасной выход». Потайные коридоры спрятаны, а мыры все-таки животные, вряд ли они смогут надавить на секретную кнопку или потянуть за нужный рычаг.
– Уверен?
– Не был бы уверен – не остался бы.
– У тебя выхода не было, чтоб меня разорвало.
Дан помолчал, после чего улыбнулся:
– Тоже правда.
Определив, как следует вышибать засевших в горе тварей, Вандар и Осчик развили бурную деятельность по превращению храмового комплекса в укрепленный лагерь. Добавили солдат, высадив всю абордажную команду и галанитов Осчика – всего сорок пять человек. Снабдили их тяжелыми пулеметами и спустили на центр площади грузовую платформу, в которой находились инструменты, пара генераторов, боеприпасы, продовольствие, а главное – «Макнаут», бронированный клоп на слабеньком двигателе внутреннего сгорания, вокруг которого тут же закопошились галанитские техники. По сравнению с бронетягами «Макнаут» был медлительным и плохо защищенным, но его появление изрядно приободрило наемников. Они ведь фактически оказались меж двух огней: с одной стороны – мыры, с другой – спорки, которые могли вернуться к храму в любой момент, и маленький, но бронированный «Макнаут», вооруженный пулеметом и скорострельной двадцативосьмимиллиметровой пушкой, добавил парням уверенности.
Командовать десантом Вандар отрядил Берта, на том простом основании, что менсалийцев высадилось больше всех. Однако Секач не загордился и положением своим Баурде в нос не тыкал. А вот к капралу Дабурчику Берт отнесся иначе, грубовато и резко показав, кто на земле главный. Секач не забыл, как повел себя галанит во время появления мыров.
– Как твои ребята?
– Нормально. – Дан помолчал. – Уже.
– Я слышал, капитан решил оставить вам четвертую долю.
– У Штыка была семья.
– С пониманием. У меня тоже была. – Менсалиец сплюнул на камни и серьезно посмотрел на Баурду: – Хочу, чтобы ты еще раз проверил склоны. Может, следы какие найдешь.
– Спорки?
– А чьи еще? Пойдем.
Мужчины отошли к стене, поднялись по скрипучей лестнице на площадку ближайшей башни и остановились у парапета. Отсюда открывался потрясающей красоты вид на долину, по которой текла быстрая река. Поросшие лесом склоны, одинокие скалы, серыми исполинами возвышающиеся среди деревьев, и грандиозная гора складывались в замечательный пейзаж, достойный кисти художника, однако ни Дан, ни Берт сентиментальностью не отличались. Они видели не восхитительную природу, а территорию, с которой может прийти враг.
– В первую очередь осмотри ее. – Секач указал на кривую гору. – Мы следили за спорки с ее вершины, возможно, сейчас они занимаются тем же.
– Может, выставим там пост? – предложил следопыт.
– Может, и выставим, – кивнул Секач, но было видно, что отправлять своих парней в опасный дозор менсалиец не желает. – А пока проверь.
– Хорошо.
– Потом осмотри террасу, подумай, смог бы ты подняться по ней? Осмотри внимательно, не хочу, чтобы однажды ночью ипатые спорки полезли через стены.
– Хорошо.
– А потом поднимись на нашу красавицу. – Менсалиец повернулся и задрал голову, разглядывая вершину храмовой горы. – Отыщи место для поста. Не хочу, чтобы сверху посыпались гранаты.
Выгрузив десант, цеппель отправился на поиски селения спорки. Радио на Ахадире не работало, связи с Вандаром не было, и оставшийся без поддержки с воздуха Берт слегка нервничал.
– Задача непростая, – протянул Дан, разглядывая окрестности. – Ребята у меня не железные, за оставшееся до ночи время не управимся.
А разделиться не получится, потому что игуасцев осталось трое.
– Тогда начинай с нашей горы, – решил Секач. – Там и ночуй. А завтра спустишься, расскажешь, как там дела, и пойдешь на кривую.
– Хорошо.
Берт кивнул, словно утверждая согласие разведчика, и перевел взгляд на клетку, что его парни мастерили у дверей храма.
– Ты уверен насчет двух дней? Раньше мыры не высунутся?
– Не высунутся, – уверенно ответил Дан. – Сейчас они сыты и наверняка сделали запас…
А перед глазами встал уходящий во тьму коридора Штык. Отличный следопыт и отличный солдат, безропотно отправившийся на убой. Мясной запас для проклятых мыров, умеющих влезать в мысли людей…
– Дня через два проголодаются. Не раньше.
«И тогда я их убью. За Штыка!»
– Завтра, когда будешь возвращаться, не забудь назвать пароль, – предупредил Берт. – Я приказал постовым стрелять во все, что движется.
– Это правильно.
– Неправильно.
– А вот мне кажется, я не ошибся, чтоб меня манявки облепили, и наше маленькое предприятие вызывает у тебя неподдельный энтузиазм.
«Неужели это так заметно?» Осчик угрюмо посмотрел на довольного Вандара и холодно произнес:
– Жак, ты вроде тоже не рыдаешь.
Изобретать велосипед дунбегиец не стал и поиски поселения повел самым простым способом: распорядился лететь вдоль тянущейся от храмового комплекса тропы. Причем лететь быстро, не скрываясь и не прячась – Вандар не сомневался, что спорки уже пронюхали о появлении чужаков, и торопился нанести удар.
– Так ведь я пират! – Капитан знал, что скажет галанит, и мгновенно выдал заготовленный ответ: – А ты – добропорядочный гражданин свободной Галаны. Ты ходишь в церковь… Ты ведь чирит?
– Какое тебе дело до моей веры?
– Хочу понять, как добрые чириты становятся хладнокровными убийцами.
Поведение пирата было наглым, вызывающим, Осчик чувствовал, что его охватывает бешенство, и едва удерживался от грубости.
– А я хочу, чтобы ты заткнулся. Окажешь мне эту услугу?
– Это значит «да»?
Вальдемар понял, что Вандар не отстанет. Впрочем, сам виноват: нельзя было показывать дунбегийцу, что тема ему неприятна.
Но как же трудно держать себя в руках!
– Если тебе интересно, поддерживаю ли я идею прикончить спорки, то да – поддерживаю, – сквозь зубы процедил Осчик. – Доволен?
Они ругались на капитанском мостике цеппеля, стоя у переднего окна, однако рулевой – немой свидетель происходящего – слышал каждое слово. «Черный Доктор» неспешно летел среди величественных гор, ветер стих, видимость – на миллион шагов, а потому цепарь позволил себе отвлечься от управления и прослушать дармовой концерт.
– Ты не производил впечатления кровожадного человека.
– Я служу в Департаменте секретных исследований, – напомнил галанит. – И видел много дерьма.
– Тайные операции, убийства из-за угла, пытки, сотрудничество с пиратами… – Вандар улыбнулся. – Это взрослые игры взрослых мужчин. Но сейчас мы собираемся напасть на мирное поселение. Наверняка погибнут женщины и дети.
– Они стоят между нами и нашей целью.
– Между нами и нашей целью стоят мыры.
– Их мы тоже убьем. – Осчик помолчал. – Что же касается спорки… Ты сам знаешь, что не прав.
– Когда я предложил найти и разнести поселок, я был уверен, что ты начнешь меня отговаривать, – медленно произнес Вандар.
– Но все равно предложил.
– Потому что десант оказался между молотом и наковальней: мырами и спорки. – Капитан прищурился: – Но мы могли зависнуть над храмом и не подпускать к нему спорки огнем с воздуха.
– А они могли взобраться на соседнюю гору и врезать по цеппелю из пулеметов.
– Мы не знаем, есть ли у них пулеметы.
– Рисковать возвращением нельзя, – недовольно произнес галанит. – «Черный Доктор» – наш билет домой. Единственный билет.
– Я знаю.
– Зачем, в таком случае, завел разговор?
– Хотел услышать твое мнение.
«Он меня прощупывает! – сообразил Осчик. – Заподозрил что-то? Или так, на всякий случай?»
Вальдемар уже понял, что дунбегиец далеко не так прост, каким казался раньше. Понял, но пока забывался, не держался все время настороже, а потому влипал в заготовленные хитрым капитаном ловушки.
– В военных вопросах мое мнение совпадает с твоим, Жак. Я тебе доверяю.
– Получается, Вальдемар, в какой-то момент мы стали совсем похожими, да? Как братья.
Самонадеянность капитана умиляла: он похож на галанита! Где только Вандар научился таким глупостям? Готовый анекдот!
– Иногда наши методы совпадают, – дипломатично ответил Осчик.
– Компания грабит планеты, я граблю планеты…
– Мне кажется, или вон в той долине виднеются крыши?
Поселение явилось кстати, позволив галаниту свернуть неприятный разговор.
– Не кажется! – Вандар подскочил к переговорным трубам: – Машинное отделение! Снизить скорость до десяти лиг! Пулеметные команды – товсь! Бомбовая команда – товсь!
А Осчик жадно приник к биноклю, внимательно изучая селение, которое им предстояло сровнять с землей. Было в этом занятии нечто волнующее: смотреть на здания и представлять, как рушатся их стены. Как взлетает к небу пыль, смешанная с красным…
– Вальдемар!
– Я останусь здесь!
Поселок оказался небольшим – примерно в тридцать-сорок дворов – и, судя по всему, зажиточным. Дома добротные, каменные, крыты черепицей. Рядом с каждым – подсобные строения: амбары, коровники, птичники… На склонах пасутся овцы и коровы. Позади каждого дома ухоженные огороды и фруктовые деревья – плодородная долина была благосклонна к своим обитателям. Но сильнее всего Осчика задели мощеные улицы.
Мощенные камнем улицы!
На долбаном Ахадире! В заднице Вселенной! В малюсеньком поселке нечистых!
– Вальдемар! Мы открываем огонь!
– Отлично!
– Носовые орудия – огонь!
Цеппель задрожал. Не содрогнулся, как это случается, при залпе тяжелых, хотя бы восьмидесятимиллиметровых пушек, а задрожал, когда из носовой башни стали торопливо вылетать снаряды.
«Так будет с каждым… С каждым…»
Внезапный удар, на который рассчитывал Вандар, удался. И хотя спорки подняли тревогу, едва «Черный Доктор» выплыл из-за горы, подготовиться как следует им не удалось. Пока люди поняли, что происходит, пока сообразили, что нужно все бросить и спасаться, пока бежали…
– Носовые орудия…
Две тридцатишестимиллиметровые пушки открыли огонь издалека, скорее растрачивая снаряды, чем нанося серьезный урон, но Вандар знал, что делал: паника шарахнула по спорки гораздо сильнее свинца. Люди превратились в стадо, и о серьезном сопротивлении можно окончательно забыть.
– Больше огня, ребята! Точнее! Больше, чтоб меня манявки облепили! Разорвите их!
И ребята разрывали.
По мере приближения к поселку орудийный огонь стали поддерживать «Шурхакены» – пулеметчики косили спорки не хуже пушкарей, а когда цеппель оказался над поселком, в дело вступили бомбометчики.
В стандартное снаряжение «Черного Доктора» входили пять стокилограммовых бомб. Держатель находился позади гондолы, а потому Осчик не увидел собственно сброс. Зато порадовался результату: бомбы легли ровной цепочкой, полностью снеся несколько домов на главной улице поселка.
– Да!
Величие разрушения полностью захватило галанита.
Он не слышал стонов умирающих, но воображение услужливо рисовало картины их гибели: разорванные осколками и посеченные пулями тела, перекошенные рты, слезы… Он не слышал проклятий, что посылали чужакам спорки, но смеялся над ними. Не чувствовал запаха пороха и крови, но раздувал ноздри так, словно находился рядом с разгромленным поселком. И возбужденно сжимал кулаки, шепча про себя:
– Да! Так будет с каждым. С каждым, кто посмеет встать у нас на пути. С каждым!
Остановившийся взгляд, улыбка, превратившаяся в оскал, скрюченные пальцы… Мельком посмотрев на Осчика, Вандар оторопел. Но тут же взял себя в руки и отвернулся, едва слышно пробормотав:
– Свинья.
Никогда и ни при каких обстоятельствах капитан пиратов не оставлял на борту садистов. Профессиональных убийц – пожалуйста, сколько угодно, но от скотов, получающих удовольствие при виде умирающих, Вандара воротило.
И, глядя на застывшего в экстазе Осчика, дунбегиец вдруг подумал, что решение убить галанита в конце экспедиции было правильным не только с деловой точки зрения: он не просто уберет ненужного свидетеля, но заодно избавит Герметикон от большой мрази.
– Кажется, мы преподали им урок, – кашлянув, произнес Вандар, избегая смотреть на Осчика. – Теперь они вряд ли сунутся к храму.
– Продолжим, – предложил галанит. – Нужно убить всех. – И широко ухмыльнулся: – Всех, всех…
Ему было хорошо.
А над скалами Ахадира поднималось красное зарево.

* * *

– Астролог! Что у тебя? 
– Вижу Чурсу, капитан! Мы в точке перехода! 
Цеппель равномерно гудит… Нет, гудит не цеппель, а первый контур астринга. Гудит, заставляя слегка дрожать корпус небольшого корабля. Кузель работает на самых малых, только для того, чтобы компенсировать встречный ветер, а потому экипаж точно знает, что вибрация – от астринга. От хитроумного устройства, способного забросить их на далекую звезду. Экипаж чувствует дрожание цеппеля и думает одно: 
«Впереди Пустота…» 
Нет сейчас других мыслей. Когда впереди Пустота, думать о другом не получается, как ни старайся. 
– Идем на Чурсу! 
В приказе нет необходимости: после запуска первого контура астринга астролог действует по собственному усмотрению, сам принимает решение, когда давить на вторую педаль, разгоняя астринг на полную мощность и открывая переход к другой планете. Сам и только сам – это его работа. 
Но капитан все равно приказывает, потому что впереди Пустота, и ему не хочется молчать. Капитан летает больше сорока лет, но каждый новый шаг в Пустоту воспринимает, как первый. Не привык. Знает, на что способно хитрое Ничто, вот и не привык. 
– Идем на Чурсу. 
Астролог захватывает планету и давит на вторую педаль. Вибрация усиливается, прямо под цеппелем распахивается «окно», и машина стремительно ухает вниз. Вниз… 
«Окно» может открыться с любой стороны, собственно, потому переходы и совершаются на цеппелях – если «окно» распахнется в земле, взрывом снесет изрядную часть планеты, – но «окно» под брюхом – самый неприятный вариант. Потому что к наваливающемуся давлению Пустоты добавляется омерзительное переживание стремительного падения. Оно проходит быстро, но осадок остается на весь переход и положительных эмоций не прибавляет. 
– Одна минута! 
Во время перехода старпом всегда считает время. Пунктик у него такой – считать время. Очень, надо отметить, правильный пунктик, поскольку время в Пустоте значит много. Не для самой Пустоты, разумеется, ей на время чихать, а для ее гостей. 
– Две минуты! 
«Уже? Не слишком ли быстро отсчитываются секунды? Или Пустота сегодня добра?» 
Капитан сжимает в кулаке серебряный медальон с изображением святого Хеша – покровителя цепарей, и напряженно смотрит вперед. На то, чего нет. На то, через что летит его цеппель. На такое знакомое и такое непонятное ничто. 
Как описать ничто? 
Можно сказать, что за окнами мостика ничего не видно, и это будет правдой. Можно сказать, что за окнами мостика мелькают картинки неведомой жизни, и это тоже будет правдой. Потому что никто не знает, что происходит за окнами мостика. Никто понятия не имеет, что означают размазанные штрихи серого. Или замазанное серым штрихованное. И означает ли оно хоть что-нибудь. Поэты любят говорить, что Пустота наполнена красками, но на то они и поэты. Творческие люди пытаются залить Пустоту краской слов, рассказывают не то, что есть, а то, что видят, и веры им нет. Потому что никогда за окнами «Дедушки Джо» не вспыхивали яркими красками красивые зарницы, а лишь размазывалось серое, намекая на глобальную пустоту великого Ничто. 
– Три минуты. 
Рулевой не отпускает штурвал. В этом нет необходимости, поскольку маневрировать в Пустоте нельзя, проверено неоднократно, однако рулевой не отпускает отполированные до блеска ручки, потому что штурвал связывает его с реальностью. Деревянный якорь, удерживающий сознание от влияния Пустоты. Чушь, конечно, но рулевой верит, а потому не отпускает ручки. Рулевой боится Знаков. 
Все боятся Знаков. 
Им нет дела до твоего возраста и опыта, сколько раз ходил ты в Пустоту и возвращался из нее живым – они бьют всех, кроме ямауда. Собирают кровавую дань в пользу того, чего нет, вытягивая цепарей из безопасного корабля. Со Знаками можно бороться, но их нельзя избежать. 
– Четыре минуты. 
Голос старпома приглушен, но спокоен. Пустота давит, но Знаков нет, и это хорошо. Это очень хорошо. 
– Спасибо, – шепчет капитан и целует медальон. 
А в следующий миг думает, что поторопился. Ведь переход не закончен, а благодарить Хеша до того, как цеппель вывалится на планету, – плохая примета. 
Сработает ли она сегодня? 
Капитан сжимает медальон так, что белеют костяшки пальцев, и просит прощения. 
– Пять минут. 
Время скачет потревоженным табуном, секунды-жеребцы возбужденно наскакивают друг на друга, стараясь поскорее добраться до… Куда обычно мчится потревоженный табун? В поле? К реке? Или попросту прочь? Секунды-жеребцы несутся прочь, но сейчас нам с ними по пути. Прочь из Пустоты – это хорошее направление. Пора уже проститься с непредсказуемым Ничто, которое сегодня благосклонно… 
– Капитан! 
– Что? – Движения в Пустоте заторможены, поэтому капитан поворачивается к рулевому медленно. – Что случилось? 
А в следующий миг видит. Что. Случилось. 
Чего не может быть. 
Есть ли в Пустоте вещи страшнее Знаков? Теперь ответ известен: есть. 
– Гребаная хня! 
– Что делать?! – визжит рулевой. 
Завыл забывший о часах старпом. И капитан с удовольствием присоединился бы к нему. Потому что… 
Серое уже не штрихованное, теперь оно – пятна и вихри, что беззвучно налетают на цеппель и проходят сквозь. Теперь серое – шторм, но это полбеды: из штормящей Пустоты, случалось, уходили. Беда же в том, что прямо по курсу, в самом эпицентре урагана, сталкиваются два гигантских пассера. Кокетливый верзиец бьет в бок каатианскую рабочую лошадку. Или входит в бок? Какое слово правильное? Какое слово нужно использовать в данном случае? Наверное, никакое, потому что визжащий рулевой, воющий старпом и окаменевший капитан далеки от слов. И от мыслей тоже. Они стоят и просто смотрят на разыгрывающуюся перед ними драму. На то, как схлестываются сигары, окутываясь почерневшим серым. 
– Разве переходы могут пересекаться? – громко спрашивает капитан. 
Однако визжащие и воющие помощники его не слышат. Впрочем, ответ перед глазами: могут. Но свидетелей необычного зрелища не остается. 
А еще беда в том, что «Дедушку Джо» несет прямо на погибающие цеппели, и серое за стеклом стремительно становится черным. 
– Мы летим на них. 
Тишина. Лишь легкое посвистывание выходящего воздуха. И от этого посвистывания только хуже. 
Где сирена? Где вой и визг? 
Их нет. 
Делись куда-то. То ли повинуясь Пустоте, то ли приказу ошарашенного разума. Капитан стоит в посвистывающей тишине и смотрит на окутанные черным пассеры. Место столкновения не разглядеть, но что там происходит, понятно – ничего хорошего. И сейчас к невеселому танцу присоединится еще один цеппель. 
– Нужно бежать! 
– Стоять! 
«НУЖНО БЕЖАТЬ!» 
Есть в Пустоте очень хреновый Знак: паника. Единственный, не имеющий к Пустоте никакого отношения. А хреновый потому, что открывает цепаря для всех остальных Знаков, которые бродят вокруг, но почему-то пока не бьют. Паника приманивает их, как лакомство, показывает, что жертва готова впитать самый поганый Знак, жадно выпить его, раствориться… Паника показывает, что сопротивления не будет. 
«НУЖНО БЕЖАТЬ!» 
– Стоять! 
Старпом метнулся в коридор. Рулевой бросился на окно. Первый удар крепкое стекло выдержало, однако в следующий миг цепарь пальнул в преграду из револьвера. 
Паника. 
Легкий свист неспешно уходящего воздуха превратился в шум потока. Серое, вдруг ставшее черным, проглотило рулевого, после чего игриво заглянуло внутрь. А вместе с ним пришли истосковавшиеся по веселью Знаки. Будто мало им пассажиров столкнувшихся цеппелей… Злые Знаки, вобравшие в себя всю силу шторма… Не бьющие – грызущие… 
До гибнущих пассеров можно дотянуться рукой… 
Безнадежно… 

* * *

– Перед тем как потерять сознание, я ухитрился пристегнуться ремнем к штурвалу, – закончил капитан. – Только это меня и спасло.
И замолчал.
В кают-компании «Дедушки Джо» наступила тишина. Путники, завороженные рассказом Лео Мона, вновь переживали ту ужасную катастрофу, и лишь через минуту Грозный задумчиво протянул:
– Так вот как все произошло…
– Изумительная история, – вздохнула Привереда.
– Невероятная, – поддержала ее Куга.
– Столкновение в Пустоте… – Тыква погладил круглую голову. – Никогда о таком не слышал. – И покосился на Грозного: – Разве это возможно? Я думал, астринги создают переход для одного цеппеля, и пути не пересекаются.
– Я тоже так думал.
– И что?
– У меня нет оснований не доверять словам нашего капитана.
«Наш капитан!» Фраза прозвучала, и Лео Мон не стал возражать. Путники приободрились: обратный билет, судя по всему, в кармане.
А Грозный – сама любезность! – повернулся к Мону:
– Чем закончилось столкновение цеппелей?
– Я ведь сказал, что потерял сознание.
– Ах да… Дело в том, что мы видели пассеры, Лео, и, поверь, это зрелище не менее удивительно, чем описанный тобою шторм. Наши цеппели сплело между собой.
– Они столкнулись.
– И в буквальном смысле слова срослись друг с другом. Стали единым целым. Разрушились лишь верхние края обшивки, или… – Грозный на мгновение задумался. – Или они не успели срастись до того, как цеппели выбросило из Пустоты.
– В них коридоры перемешаны. – Куга широко распахнула синие глаза. – Идешь по одному цеппелю – оказываешься в другом. И никаких следов аварии.
– Вы рассказываете удивительные вещи, – покачал головой Мон.
– Выглядят они еще более удивительно, – проворчал Рыжий.
– Я едва не спятил, когда увидел, – добавил Тыква.
– Страшно подумать, что могло произойти с нами, – поежилась Куга.
– Что? – не понял Мон.
– Мы нашли офицера одного из цеппелей, – глухо объяснила Привереда. – Он сросся с камнем, с огромной местной скалой. Наполовину человек, наполовину булыжник.
– Добрые Праведники! – Лео покачал головой. – Как же он смог…
– А он и не смог. – Привереда вздохнула. – Он умер.
– Это ужас.
– Это Пустота.
– Да, Пустота, – угрюмо согласился Мон и залпом допил остававшийся в стакане коньяк.
На вид капитану «Дедушки Джо» было около шестидесяти стандартных лет, однако энергии и живости ему, судя по всему, было не занимать. Невысокий, полный, с короткими толстыми ручками и похожими на сосиски пальцами, Мон казался ожившим Спригу, что дарит детишкам подарки в новогоднюю ночь – такая же седая, не по годам пышная шевелюра, густые брови, роскошные усы, добрые маленькие глазки и нос картошкой. Не хватало окладистой бороды, но почему бы Спригу не побриться, правда? Тем более что до Нового года еще несколько месяцев. Одевался Лео, как это принято у свободных торговцев, вольно: простые цепарские штаны, заправленные в крепкие башмаки, теплая фланелевая рубашка, поверх нее – жилет со множеством карманов.
– Да уж, приключения на нашу долю выпали невероятные, – пробормотал Мон, поглядывая на бутылку коньяка. – Будет о чем внукам рассказать.
– И они еще продолжаются, – заметил Грозный. – И прежде чем приступать к мемуарам, нужно добраться до цивилизованных планет.
– Мемуары – это для тебя, ты у нас адиген, – усмехнулся Рыжий. – А мы люди простые.
Обнаружение цеппеля, а главное – удачные переговоры с его капитаном вернули Рыжему наглость и самодовольство, которые он растерял во время путешествия по горам. Он ясно давал понять, что пребывание Грозного на посту вожака закончилось, чем вызывал у спутников понятное недоумение.
– Ты адиген? – Лео отвлекся от бутылки, решив, что чрезмерная выпивка сейчас неуместна, и посмотрел на Грозного. – Ты вспомнил?
– Мы пришли к этому выводу эмпирическим путем, – любезно объяснил тот. – Что же касается второго вопроса, то нет, я ничего не вспомнил.
– Я тоже. – Капитан вновь вздохнул. – Я знаю, что меня зовут Лео Мон только потому, что прочитал судовые документы и отыскал паспорт со своей фотографией. Хорошо, что у меня хватило мозгов заполучить эту новомодную бумажку с физиономией… Если бы у меня был старый паспорт, я бы… – Он махнул рукой. – А вы, как я понимаю, лишены даже этого.
– Мы верим, что вспомним, – тихо произнесла Куга.
– А что нам еще остается? – Капитан провел рукой по шевелюре и без предупреждения продолжил рассказ о своих приключениях: – Когда я очнулся, «Дедушка» висел над этим самым каньоном. Ветра, на мое счастье, не было, и судно не швырнуло на скалы. Я пробовал отыскать ребят, побродил по цеппелю, но никого не нашел. Потом сообразил, что ничего не помню, занялся документами… И еще бросил якорь… Решил подождать пару дней, оглядеться, а потом, наверное, пошел бы куда-нибудь…
– Как ты оглядывался? – осведомился Грозный.
– В окно смотрел.
– Не слишком изобретательно, – хмыкнул Тыква.
– А что оставалось? – фыркнул Рыжий. – Я считаю, что капитан поступил абсолютно правильно.
Лео с любопытством покосился на своего горячего поклонника, но комментировать слова Рыжего не стал. Вновь повернулся к Грозному – он уже понял, кто здесь главный:
– «Дедушка» у меня маленький, но одному с ним не совладать.
– Астринг запускать пробовал?
– Мы не в точке перехода.
– Радио уцелело?
– Да, но связи нет.
– Эфир пуст?
Лео поморщился:
– Радио включается, лампы загораются, но и только – никакой связи. С другой стороны, если ты прав и мы действительно на Ахадире, в этом нет ничего странного.
Знаки Пустоты Мона не накрывали, луны он не видел, а потому до появления путешественников не знал, где оказался. Нельзя сказать, что предположение Грозного капитана сильно обрадовало, однако теперь появилась хоть какая-то ясность. Что же касается цепарских баек, то Мон знал их побольше лысого.
– Как увидишь местную луну, сам все поймешь, – пообещал Грозный.
– Жду не дождусь. – Лео крякнул: – Ахадир, а? Кто бы мог подумать?
– Не можешь поверить? – улыбнулась Привереда.
– Прикидываю выгоду, – честно ответил Мон. – За координаты Ахадира нам отсыплют столько цехинов, сколько мы скажем.
– До цехинов еще нужно добраться.
– Теперь это проще.
Куга уловила главное: капитан знает, как покинуть планету, и расплылась в улыбке.
– Мы улетаем?
– С вашей помощью.
– Но…
– Я не умею управлять цеппелем, – холодно сообщил Тыква.
– И я, – добавил Рыжий.
– Я о себе ничего не помню, но вряд ли мне доводилось заниматься чем-нибудь подобным, – вставила свое слово Привереда. – Не мой стиль.
– Тихо!
Заявления путников Грозного не интересовали. Умеют ли они обращаться с цеппелем, не умеют – плевать. Захотят убраться с Ахадира – научатся. Сейчас следовало прояснить более важный вопрос:
– Ты сможешь управиться с астрингом? Сумеешь навести переход?
– Если увижу Сферу Шкуровича – да, – кивнул Мон. – Все капитаны проходят курс обучения работы с астрингом, и я, надеюсь, вспомню, что к чему.
– Вот здорово! – Куга захлопала в ладоши.
– Курс… – Грозный разочарованно вздохнул.
– Найди себе другого астролога, – улыбнулся Лео. – В соседней долине, как я слышал, их просто завались.
– Ха-ха-ха! – закатился Рыжий, однако ожидаемой поддержки не получил и мгновенно заткнулся.
Остальные путники, привыкшие полагаться на Грозного, ждали его решения. И смысл этой паузы был настолько очевиден, что Мон забеспокоился:
– Без обид, Грозный, но я тоже буду на цеппеле, а умирать, поверь на слово, мне совсем не хочется. Я стар, к тому же ничего не помню, но надеюсь протянуть подольше.
И в этот момент Рыжий понял, что главный в их обновленной компании по-прежнему Грозный.
– Хорошо…
И Лео с облегчением выдохнул.
– Учитывая, что астрологического атласа Ахадира не существует, нам, возможно, придется изрядно попутешествовать по планете, – деловым тоном продолжил Грозный. – Что с кузелем?
– В порядке, – доложил капитан.
– Философский Кристалл?
– Его хватит тысяч на восемь лиг.
– Будем надеяться, что хватит, – кивнул Грозный. – Припасы?
– Не очень много. Я, похоже, надеялся на быстрый переход.
– Значит, сначала нам придется вернуться к цеппелям и заполнить трюм. Затем пойдем по меридиану. Сутки на каждый сектор…
– Не так быстро, – вскинула ладони Привереда.
– Я тоже ничего не понимаю, – призналась Куга. И попросила: – Объясните, пожалуйста.
Тыква с Рыжим промолчали, но было видно, что суть быстрой цепарской беседы они не уловили.
– Грозный предлагает оптимальный для нашей ситуации вариант, – произнес Мон. – Мы выбираем точку на меридиане, зависаем на ней и раз в несколько часов запускаем астринг, пытаясь отыскать Сферу Шкуровича.
– Планета вращается вокруг своей оси, – поняла Привереда. – И мы, оставаясь на месте, изучим изрядный кусок неба.
– Если ничего не находим, смещаемся дальше и повторяем процесс.
– И как долго это будет продолжаться?
– Никто не знает, – развел руками Лео. – Возможно, мы вообще не нащупаем Сферу.
– И что тогда?
– Тогда и будем решать.
– Кха! – Рыжий демонстративно покашлял и, убедившись, что привлек внимание, язвительно осведомился: – Кажется, мы говорим не о том. Несколько минут назад четверо из нас заявили, что никогда не работали с цеппелями. Я один считаю это проблемой?
Женщины с надеждой посмотрели на Грозного. Тот едва заметно пожал плечами:
– Да, ты один. – И улыбнулся: – Если капитан справится с астрингом, кузель я возьму на себя.
– Кузель? – Рыжий выдал короткий и злой смешок. – Ты адиген и бамбальеро. Какой еще кузель? Ты никогда в жизни не пачкал руки машинным маслом!
– Возможно, я видел, как это делается.
– И сможешь повторить?
– Узнаем, когда полетим.
В голосе лысого звякнул металл – его утомили выпады Рыжего.
– Если Грозный сказал, что сделает, значит, сделает, – резко бросила Привереда. – Пора бы привыкнуть.
– Да, Рыжий, не перегибай, – согласился Тыква.
– Подумай лучше, чем сам будешь заниматься, – поддакнула Куга.
– У тебя весомая группа поддержки, – заметил Мон, с интересом прислушиваясь к спору.
– Мы путешествуем четвертый день, – произнес Грозный так, словно это все объясняло.
Впрочем, это на самом деле все объясняло.
Капитан тонко улыбнулся, после чего спросил:
– Была цель, или вы просто шли вперед?
– Я предположил, что в верховьях реки есть селение. Нашел в реке ленту.
– Люди?
– Возможно.
Лео почесал подбородок:
– Может, полетим на их поиски?
– Эта мысль не кажется мне удачной, – мягко ответил Грозный.
– Почему?
Лысый откинулся на спинку скрипнувшего стула и сделал небрежный жест рукой, который, несмотря на внешнюю легкость, необъяснимым образом приковал к мужчине внимание собеседников:
– Потому что Ахадир – планета-легенда. О ней ходят слухи, но никто не знает, где она расположена. И все сорвиголовы Герметикона мечтают до нее добраться. – Пауза. – Мы искали селение, потому что у нас не было иного выхода, но теперь, располагая работающим цеппелем, следует подумать о том, что местные жители…
– Хотят, чтобы никто не узнал, где находится Ахадир, – догадался Мон.
– Именно.
– Одобряю твою осторожность.
– Благодарю. – Грозный повернулся к остальным спутникам: – Ваше мнение?
Привереда выразительно посмотрела на Рыжего, и тот, опустив глаза, спросил:
– Что нам делать?
Продемонстрировав тем самым, что система управления, давшая было сбой при появлении Мона, восстановлена.
– Надеюсь, я управлялся с командой не хуже тебя, – очень тихо, так, чтобы никто не услышал, пробубнил себе под нос Лео.
– Нас шесть человек, – спокойно продолжил Грозный. – Во время движения обязанности будут распределены следующим образом: капитан управляет цеппелем с мостика и одновременно дает краткие уроки троим из нас, готовя рулевую команду. Я с помощником обеспечиваю работу кузеля. Когда Лео отправляется к астрингу, он передает командование лучшему ученику. Рекомендую отнестись к своим новым обязанностям предельно серьезно.
– Мог бы и не уточнять, – хмыкнула Привереда.
– Всегда мечтала побывать на капитанском мостике, – улыбнулась Куга.
– Откуда ты знаешь? – удивился Тыква.
– А кто не мечтал?
– Я думал, только мальчишки.
– Ты заблуждался.
– Теперь обсудим ближайший маршрут. – Грозный покосился на окно. – Лео, ты включал астринг, что скажешь о небе?
– Незнакомое, – немедленно ответил капитан. – Но к югу отсюда есть весьма любопытное скопление, которое напомнило мне сектор Зоды.
– Южный Бисер…
– Да. Вопрос в том, сумеет ли астринг до нее дотянуться?
– И действительно ли речь идет о Зоде?
– Верно.
– Когда появится скопление?
– Часа через четыре.
– В таком случае, начнем поиск с него.

* * *

– Мы знали, что чужаки придут, но не ожидали их так скоро. Думали уйти на рассвете… – Унирас, один из тех, кто чудом пережил налет на Мачитар, судорожно выдохнул. – Они хотели только одного – нашей смерти. Открыли огонь из пушек, потом из пулеметов, а когда подлетели к поселку – сбросили бомбы.
Голова и рука перевязаны – задело осколками, плечи поникли, голос дрожит, глаза полны слез – Унирас знал, что никогда не забудет пережитый кошмар. Не сможет забыть, даже если захочет.
Трагедия не надломила спорки – она его вспорола. Не человек сидел сейчас у костра, безжизненно пересказывая случившиеся несколько часов назад события, а вывернутая наизнанку душа. И кровоточила она гораздо сильнее раны.
– Почти все мужчины ушли к Красному Дому, в Мачитаре оставались женщины и дети… Они… Мы… Мы побежали, пытались укрыться среди деревьев… пытались добраться до гор… Но…
Свинцовый огонь, льющийся смертоносным ливнем, – вот что видел сейчас Унирас. Люди кричат от страха, плачут, бегут… и падают. Раскаленные капли дождя – пули и осколки – превращают огонь в кровь. Вот упала Селия, не добежала до спасительной скалы каких-то пять шагов. Вскрикнула, взмахнула руками, покатилась по траве и замерла, торопливо окрашивая зеленое в красное. Вот разлетается на куски старый Хусн, из последних сил ковылявший к деревьям. Вот поднимается к небу взорванный дом… Разрушено все, что они создавали. Все, чем жили. Разрушено беспощадно и… бессмысленно. Уничтожено без каких бы то ни было объяснений. Без предупреждения. Без ультиматума. А ведь охотники, что отправились к Красному Дому, не тронули ни одного чужака.
– Самые сообразительные прикинулись мертвыми, – медленно продолжил Унирас. – Это было очень трудно: лежать и ждать, что по тебе полоснет пулемет. Но по тем, кто бежал, пулеметы стреляли обязательно…
– Нелюди, – глухо произнес Алокаридас.
Унирас его не услышал.
– Мы спрятались на склонах гор, среди деревьев и за камнями. Мы видели, как цеппель чужаков завис над поселком, расстреливая тех, кто там оставался, добивая раненых… Потом они полетели к стадам и открыли огонь по животным. А потом… – Унирас сжал кулаки. – А потом они стали стрелять по склонам… Кто мог, побежал дальше. Кто-то нашел пещерку, кто-то укрылся за камнями, раненые… – Ком подступил к горлу, но Унирас заставил себя продолжить: – Некоторые раненые не могли бежать, не могли спрятаться. У них едва хватило сил добраться до склона. Они лежали, молили о помощи, лежали… А чужаки стреляли по ним из пулеметов…
И заплакал.
Алокаридасу очень хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться вместе с несчастным соплеменником. Горько было на его душе, гораздо горше, чем во время бегства из Красного Дома. Учиненное чужаками зверство не укладывалось в голове, не понимал старый жрец такой беспощадности. Не понимал и все. Чужаки не могли не видеть, что в Мачитаре остались лишь старики, женщины и дети, не могли не знать, кого расстреливают, но… Но они их расстреляли. Разорили поселение, потому что…
Почему?
Не укладывалось в голове.
Почему?
И ответ пришел сам собой:
«Потому что мы спорки».
Другой причины для проявленной чужаками жестокости Алокаридас не видел.
«Они не считают нас людьми».
– Или же они пираты, – тихо сказала Старшая Сестра. – Убийцы по призванию.
Жрец вздрогнул, но через мгновение понял, что последнюю фразу произнес вслух. И услышал ответ.
– Отбросы, – вздохнул Алокаридас. – Мы для них отбросы. Нечистые.
– Или же к нам прилетели отбросы, – продолжала настаивать Старшая Сестра.
– Ты слишком хорошо думаешь о людях.
– Я многих видела.
– И все они называют нас спорки.
– Мы не против.
– Интересно, почему?
– Потому что за этим словом они прячут свой страх.
– Но…
– Сейчас не время для этого разговора, Алокаридас, – мягко произнесла Старшая Сестра. – Нужно подумать, что делать дальше?
Маленькая поляна, на которой охотники обустроили встреченных послушников, волею обстоятельств превратилась в базовый лагерь. Она находилась в стороне от прямой дороги к поселку, а потому осталась незамеченной. Именно сюда пришел Унирас, принеся страшные вести. И именно сюда прилетела Старшая Сестра, услышав отчаянный призыв Алокаридаса. Прилетела на старом импакто, который спорки раздобыли несколько лет назад. Прилетела узнать, что происходит в Красном Доме, а наткнулась на немыслимый для Ахадира кошмар.
– Унирас, что сейчас в Мачитаре?
– Эту ночь люди проведут в пещерах, а завтра пойдут к домам.
– Сколько… – Старшая Сестра тоже не совладала с голосом. – Сколько наших спаслось?
– Когда я уходил, в пещерах оставалось пятьдесят шесть человек, но четверых Отец заберет этой ночью. Я уверен.
– Нелюди, – повторил Алокаридас.
– Мы отомстим, – просто сказал Унирас. – Сегодня же.
– Не думаю, что нужно торопиться, – тихо произнесла Старшая Сестра. – Насколько я поняла, чужаки хорошо вооружены и готовы к нападению. Нужно подождать подкрепления, собрать как можно больше мужчин и ударить наверняка.
– Будем ждать – они уйдут.
– Они не уйдут, пока не доберутся до Камней, а в Храме засели какие-то звери.
О которых сейчас не хотелось думать. Величайшее святилище спорки окружено врагами, но Старшая Сестра поймала себя на мысли, что разорение Мачитара волнует ее значительно больше. Потому что…
Потому что смерть – это страшно, а хладнокровно продуманное убийство – еще страшнее. Потому что всю свою жизнь Старшая Сестра призывала братьев к миру и была для них олицетворением чистоты. Потому что она спрятала святилище на недоступном Ахадире и не подпускала к нему тех, в чьей душе жила ненависть к людям. Она воспитывала тальнеков… Да! Она воспитывала тальнеков, воинов, но учила их быть сильными, а не злыми. Не уставала повторять, что война бьет по всем, и на каждый удар последует ответ.
Ей не в чем было себя упрекнуть.
До сих пор.
Потому что именно ее нежелание превращать Красный Дом в крепость привело к ужасающим последствиям. Привело к тому, что спорки оказались беззащитными перед безжалостными чужаками.
– Я тут подумал о зверях… – проворчал Алокаридас. – Вполне возможно, что их тоже привезла экспедиция.
– В этом случае чужакам не потребовалось бы нападать на поселок, – ответила женщина. – Они забрали бы Камни и улетели.
– Они нелюди, – в третий раз повторил жрец. – Они убили наших людей потому, что могли убить. Могли и убили.
– Они поняли, что застряли, и решили устрашить нас.
– Ты их защищаешь?
Глаза Алокаридаса, глаза Унираса… Горящие глаза, в которых боль смешалась с яростью. Эти глаза ждут ответа. Эти глаза говорят, что ее философия потерпела крах. Эти глаза намекают, что пришло время сделать шаг.
Неправильный, ненавистный шаг, противоречащий всему, во что Старшая Сестра верила всю свою долгую жизнь. Шаг, который испепелит ее душу. Шаг, который она не могла не сделать после разорения Мачитара.
– Я желаю им смерти, – громко произнесла Старшая Сестра.
И мужчины вздрогнули. Потому что не думали, что когда-нибудь услышат эти слова от своей королевы.
– Я считаю, что чужаки оскверняют мир своим существованием. Я верю, что уничтожить их – наша обязанность. Но если мы атакуем этой ночью, то проиграем.
– Енер знает, что случилось с Мачитаром, – вздохнул жрец. – Его жена погибла.
– А дети?
– Дети пасли коров, они спаслись, – мрачно ответил Унирас.
И опустил голову, не желая встречаться взглядом с собеседниками. Особенно – со Старшей Сестрой. Унирас понимал, что женщина права, но слушать ее разумные доводы не мог. Не было у него сил их слушать. Не того желала его душа. Его израненная душа.
– Отец милостив к Енеру, – произнесла Старшая Сестра.
– Не уверен, что сейчас Енер это понимает, – заметил жрец. – С ним двадцать охотников, и еще тридцать подошли из Мирлитарласа. Горы – их родина, они знают каждый камень, каждое дерево. Незамеченными проползут они в Красный Дом и вырежут чужаков…
– Ты им приказал? – резко спросила Старшая Сестра.
– Нет, – покачал головой Алокаридас. – Я сказал, что нужно дождаться твоего решения.
И теперь жалел об этом.
– Отправь к Енеру гонца, – распорядилась женщина. – Завтра придут охотники из Дородоноса, Чостра и Хандарба, они уже в пути. К их появлению мы разработаем план атаки и уничтожим чужаков. Впрочем… – Старшая Сестра на мгновение задумалась. – Пусть гонец скажет Енеру, что я хочу его видеть. Пусть он немедленно идет сюда.
– Хорошо.
Женщина вновь повернулась к Унирасу:
– Ты много пережил.
– Отец был милостив ко мне, Старшая Сестра. Эта мысль укрепляет мой дух.
Но не сильно укрепляет, потому что перед глазами продолжали стоять Селия и Хусн, Банира, Жаска и Мильт, десятилетний мальчик, пытавшийся спасти от беспощадных чужаков своего щенка. Мертвые стояли. Молчаливые. Окровавленные. Просто стояли и смотрели. Ни о чем не спрашивали.
«Кто отомстит, Унирас?»
Они не спрашивали. Они молчали. Вопрос он задал себе сам.
«Кто отомстит, Унирас?»
Чужаки могут исчезнуть в любой момент. Вдруг они решат, что не способны справиться со зверями? Плюнут и улетят. Они ведь пираты.
«Кто отомстит, Унирас?»
Чужаки могли оказаться на Ахадире случайно. Нагадили, пролили кровь, теперь опомнятся и поспешат прочь. За своим подкреплением.
«Кто отомстит? Унирас…»
– Унирас!
– Да, Старшая Сестра? – Спорки вопросительно посмотрел на женщину, которая была главным на Ахадире человеком. – Что я могу сделать во имя Отца?
Он знал, как трудно скрывать от женщины истинные помыслы, а потому собрал в кулак всю волю, все свои силы, и смотрел… с привычной преданностью.
– Вернись в Мачитар, Унирас, – мягко сказала Старшая Сестра. – Утешь людей, помоги им. Я дам тебе лекарства и пошлю с тобой трех людей, умеющих лечить.
– Спасибо.
– Не благодари. Мне очень больно от того, что я не смогла вас защитить.
– Никто не знал, что они придут.
– Но я сделаю так, что они не уйдут, – твердо пообещала Старшая Сестра. – Слышишь, Унирас, к которому был милостив Отец, я клянусь тебе, что чужаки не уйдут.
– Спасибо, Старшая Сестра.
Раненый спорки склонился, поцеловал женщине руку, но перед его глазами продолжали стоять Селия и Хусн, Банира, Жаска и Мильт.
Мертвые.
Неотомщенные.

Глава 9,
в которой Ахадир блокирует астринг, люди подбирают себе друзей, а спорки теряют голову 

– Повторяю еще раз! Штурвал управляет рулями поворота! По-во-ро-та! – Потерявший терпение Мон уже не говорил, а рычал, яростно глядя на проштрафившихся в очередной раз учеников. – То есть направо-налево по горизонту. Не вверх-вниз, а направо-налево. Ясно?
– Ага.
– Ага.
– Уверены, что ясно?
– Ага.
– Ага.
Лео тяжело вздохнул, и ярость в его глазах сменилась сомнением. Не верилось ему в прозрение Куги и Рыжего.
– Почему, в таком случае, ты крутишь штурвал, когда я приказываю набрать высоту? Ручки рулей высоты вот здесь, понимаешь? Вот здесь.
Лео ткнул пальцем в панель управления.
– Перепутала, – жизнерадостно сообщила синеволосая.
– Как можно перепутать? – схватился за голову Мон. – Штурвал! Видишь? Штурвал! Как на морских судах. Направо-налево…
– Мы стараемся, кэп, – дружелюбно произнес Рыжий. – Не все сразу.
– Вы нас угробите.
– Я так не думаю. Будем надеяться…
– Вот именно – надеяться, – оборвал его Мон. – Это все, что нам остается.
«Дедушка Джо» по-прежнему стоял в каньоне – Грозный еще не разогнал кузель, – и Лео решил преподать новому экипажу первый урок. Долго разъяснял предназначение основных приборов, требовал запомнить, несколько раз повторил, что любая ошибка может стать последней, но добился лишь того, что Куга начала робеть. Синеволосой отчего-то казалось, что управление цеппелем сосредоточено на штурвале, и она азартно крутила его по любому поводу, игнорируя остальные приборы. Рыжий оказался смышленее, но отсутствие навыков сказывалось, и он элементарно не успевал следить за всем одновременно.
– Придется вас разделить, – задумчиво произнес Мон, разглядывая нерасторопных подчиненных. – Один будет заниматься поворотами, второй – высотой.
– Чур, я за штурвалом! – Куга покосилась на Рыжего: – Не отдам, понял? Это мое!
Лео простонал емкое ругательство и взялся за переговорную трубу:
– Грозный, что у тебя?

– Философский Кристалл растворяется в емкости с королевским уксусом и выделяет огромное количество тепла, которое греет воду. Скорость погружения Кристалла регулируется вот этим переключателем… 
– Дальше все просто, мессер. Пар разгоняет турбину, генераторы вырабатывают электрический ток, которым питаются тяговые электродвигатели. 
Фигура этого цепаря сделала бы честь командиру абордажной команды – высоченный рост, необъятной ширины плечи, здоровенные мускулы торса, едва прикрытые потной майкой – воин, одно слово. Однако штаны техника и набитые барахлом подсумки подсказывали, что здоровяк выбрал мирную профессию механика. 
– Если все так просто, почему я плачу тебе настолько большое жалованье? 
– Потому что «Амуш» летает только благодаря мне, мессер. 
– У меня на этот счет другое мнение. 
– Я не пытался сравнивать себя с вами, мессер, – нашелся здоровяк. – Не будь вас, «Амуша» попросту не существовало бы. 
Свои длинные каштановые волосы цепарь сплел в многочисленные дреды, украшенные бусами и разноцветными нитями… 

– Грозный!
– Да… – Лысый стряхнул с себя оцепенение. – Пар разгоняет турбину, и мы получаем электрический ток, которым питаются тяговые двигатели. В их устройстве я не силен, поэтому будем надеяться, что у Лео все в порядке.
После того, как Грозный запустил кузель, в небольшом машинном отделении «Дедушки Джо» стало по-настоящему жарко, и всем пришлось скинуть верхнюю одежду. Лысый показал пример, раздевшись до тонкого, роскошно расшитого тельника – того самого, из-за которого его признали адигеном, а Тыква расстегнул рубашку почти до пояса и закатал рукава. Привереда колебалась дольше мужчин, но в конце концов стянула свитер, оставшись в плотно облегающей майке. Она видела взгляды, которые Тыква принялся бросать на ее грудь, но решила, что это разумная плата за избавление от жары.
– Управление кузелем и двигателями идет отсюда… – Грозный подошел к приборному стенду. – Здесь буду находиться я.
Термометры, манометры, вольтметры, амперметры, рычаги, тумблеры… У Привереды зарябило в глазах, однако выразить свое удивление девушка не успела – ее опередил Тыква.
– Ты сможешь с этим разобраться?
– Да, – задумчиво подтвердил Грозный. – Полагаю, что да.
Трубы, шестерни, толстые кабели, аккумуляторы, пыхтящие машины и гудящие генераторы… Как ни странно, все это казалось знакомым, хотя совершенно не вязалось с роскошным тельником и запредельно дорогой бамбадой. К машинному отделению «Изабеллы» Грозный остался равнодушен, а это, куда более маленькое, пробудило смутные воспоминания. Уж не потому ли, что Кристалл гибнет в чане с уксусом, а котел пыхтит, готовясь к трудовому дню?
«Я знаю, как это работает, потому что хотел узнать… Мне было интересно».
– Где ты научился управлять кузелем?
– Бедокур показывал, – машинально ответил лысый.
– Ты уже упоминал это имя, – припомнила Привереда.
– Бедокур – мой шифбетрибсмейстер.
– Ты знаком с шифбетрибсмейстером? – удивился Тыква.
– Не знаком, – поправил спорки Грозный. – Он у меня есть. На моем цеппеле.
– Вспомнил что-то?
– Отрывки.
– Грозный, что у тебя?
Привереда и Тыква, непривычные к особенностям внутренних переговоров, дружно вздрогнули, услышав громкий голос капитана. Грозный же спокойно взялся за переговорную трубу:
– Минут через десять запущу тяговые двигатели.
– Отлично!

– У нас получается? – Куга с надеждой посмотрела на Лео.
С тех пор, как Мон разделил обязанности, соорудив из двух помощников некое подобие одного рулевого, дела пошли на лад. Синеволосая поняла, что обращаться со штурвалом следует предельно аккуратно, и не поворачивала рули больше, чем на несколько градусов. А Рыжему хватало времени на слежение за остальными приборами. Последние несколько лиг капитан и вовсе перестал подсказывать ученикам, молча наблюдая за их действиями. Правда, ветра почти не было, а скорость «Дедушки Джо» не превышала двадцати лиг в час.
– Ведь все идет хорошо, да?
– Да, все в порядке. – Лео взялся за переговорную трубу. – Машинное отделение! Самый малый!
– Есть самый малый.
Теперь цеппель едва полз над небольшой долиной, со всех сторон окруженной высокими горами.
– Нам повезло, – прокомментировал капитан. – По моим расчетам, точка перехода находится где-то здесь.
– В чем везение? – осведомился Рыжий.
– В том, что вам будет легко, – ответил Мон, прикидывая размеры долины – хватит ли пространства для неумелых маневров. – Слушайте внимательно. Ваша задача – оставаться здесь. Описывайте круги и постарайтесь не привести нас в скалу. Понятно?
– Да.
– Да.
– Высота метров двести, ее и держите. – Лео посмотрел на помощников. – Справитесь?
– Я хочу домой, – твердо ответила Куга. – Я справлюсь.
– Я тоже.
– Придется вам поверить. – Мон вздохнул и вышел в коридор.
– Куда он?
– К астрингу, разумеется. – В голосе Рыжего прозвучали нотки превосходства: «Курица ты синеволосая, неужели непонятно, куда мог пойти капитан?» Однако уже в следующий момент Рыжий сменил тон и предельно мягко спросил: – Почему ты не пошла в машинное отделение?
– Там жарко и шумно, – ответила Куга, не глядя на мужчину.
– Но там Грозный.
– И что?
– Неужели вы поругались?
– Не твое дело.
– А если мое?
– Я помню, тебе было дело до Привереды, – язвительно ответила синеволосая.
– Кажется, мы решили считать это недоразумением.
– Ты вообще одно большое недоразумение.
– Послушай, Куга…
– Эй, на мостике!
Неожиданный вопрос капитана заставил Рыжего вздрогнуть и выругаться:
– Гидратная манявка… Куга, ты помнишь, как обращаться с этой штуковиной?
Он кивнул на переговорную трубу.
– Не мое дело, – буркнула девушка.
– Проклятье!
– Мостик!
Рыжий склонился к трубе и прокричал:
– У нас все в порядке!
– В соседнюю трубу ори, – посоветовал Грозный. – Хотя я рад, что на мостике все хорошо.
Куга злорадно улыбнулась.
– Проклятье! – Рыжий взялся за другую трубу: – Все в порядке!
– Запускаю астринг, – сообщил в ответ Мон. – Да помогут нам Добрые Праведники.
Наиглавнейшая часть цеппеля, сложнейшее устройство, отличающее его от заурядного дирижабля, – астринг целиком изготавливался из астрелия. Из таинственного металла, секретом обработки которого владели только алхимики Герметикона. Уникальные свойства астрелий проявлял при прямом взаимодействии с Философским Кристаллом: слегка нагревался, начинал блестеть и формировал поле, позволяющее астрологу рассматривать далекие звезды, а цеппелю – за минуты преодолевать сводящие с ума расстояния великой Пустоты.
– Запускаю, – негромко повторил Мон, надевая гоглы с толстыми синими стеклами.
«Началось…»
Несмотря на продемонстрированную спутникам уверенность, капитан изрядно нервничал, прекрасно понимая, что не обладает знаниями настоящего астролога. Возможно, ему действительно приходилось управлять астрингом, но сейчас этот опыт помочь не мог, поскольку Мон ничего не помнил. Оставалось рассчитывать на интуицию и верить в себя.
– Добрые Праведники, не оставьте, а? Я знаю, что не лучший на свете олгемен, но ведь все можно поправить, правда? Помогите, и я исправлюсь. Честное слово.
Короткая молитва не особенно помогла – руки капитана по-прежнему дрожали, – но деваться было некуда, и Лео плавно надавил на левую педаль, запустив первый контур астринга. И тихонько выдохнул, услышав знакомое гудение.
Широкая спираль, установленная под самым потолком помещения, заблестела, тараня невидимыми лучами небо, ожили контуры, связывающие ее с «дальним глазом», и в полуметровом ободе, закрепленном напротив кресла астролога, возникло изображение звездного неба.
– Голубой гигант, красный карлик, голубой гигант… – Мон быстро крутил ручки, наводя «глаз» на нужную звезду. – Вот!
В центре обода появился желтый карлик, вокруг которого вращались два спутника. Судя по тому, что приблизить планеты не получалось, система находилась далеко, на самой границе действия астринга. Это был дополнительный риск – придется корректировать курс во время перехода, но в настоящий момент капитана интересовало другое – Сфера Шкуровича. Если она есть, если он увидит ее, сияющую ярче самой звезды, то половина дела, можно сказать, сделана.
– Ну! Пожалуйста…
И четвертая планета, словно услышав мольбу Мона, неохотно показала характерный ореол.
– Есть!
Неуверенность исчезла, страх прошел, и Лео почувствовал азарт.
Сфера находилась на закрытой от «глаза» стороне планеты, время перехода еще не пришло, и следовало решить, что делать: прыгать или выжидать? На одной чаше весов граница чувствительности и отсутствие опыта, на другой – страстное желание уйти, покинуть проклятый Ахадир даже ценой огромного риска.
– Сейчас!
Мон понял, что сумеет. Опасно, конечно, но уходить нужно сейчас, пока видна спасительная планета и тянется к ней серый швартовочный «хвостик».
– Сейчас! – повторил капитан и надавил на вторую педаль. – Давай, давай…
«Хвостик» вцепился в планету. Зарычал основной контур, приводя в действие чудовищные силы, дернулись три больших кольца, установленные в самом центре машины…
Дернулись, и замерли.
– Что?
Лео не сразу понял, что случилось, продолжил давить на педаль и лишь через несколько секунд сообразил, что гудение прекратилось. Могучий астринг лишь вздрогнул, кашлянул, обозначив, что жив, но не проснулся.
А еще через мгновение погас «дальний глаз».
– Нет. – Мон врезал кулаком по подлокотнику кресла. – Нет! Не может быть!
Но все же он был капитаном, опытным, много повидавшим цепарем, а потому сразу понял, что случилось. И на вопрос:
– Лео! Что с машиной?
Ответил хоть и печально, но уверенно:
– Ахадир блокирует работу астринга.
Грозный помолчал и уныло резюмировал:
– Ядреная пришпа.
– Ничего не получилось, – жалобно протянула Привереда. – Ничего не получилось…

* * *

– Получилось! – Короткое слово прозвучало радостно. 
А еще – горделиво. Почти высокомерно. 
– Получилось! 
Во второй раз восклицание прозвучало еще более весело, а потому никто не обратил внимания на нотки превосходства – немногочисленные зрители понимали, что она имеет право и на высокомерие, и на гордость. 
Потому что у нее получилось. 
– Ты молодец. 
– Просто молодец? 
Что за чушь? Никто на свете не смог бы сделать то же самое. Никто! 
Одним не хватило бы воли, другим – смелости. Решимости. Одержимости. Упорства. Чего там еще не хватает неудачникам для достижения цели? Силы? Да, силы. 
– Я всегда в тебя верил. 
«Всегда ли? Сколько было криков, ругани… Сколько раз ты обзывал меня самыми последними словами… Но ведь получилось! Ты был прав. Не позволял мне опустить руки и отступить… Ты все придумал… Нет!» 
– Я старалась. 
– Я знаю. И я горд за тебя… За нас! 
«Ну почему ты не удержался? Почему добавил это противное «нас»? Нет никаких «нас»! Нет! Ты и понятия не имеешь, чего мне стоила победа, к которой ты желаешь примазаться. Через что я прошла, чем пожертвовала… О каких «нас» ты говоришь?» 
– О нас узнает весь Герметикон! Наши имена войдут в историю! 
«Тщеславие – вот твое имя. Ты рискнул мной, заставил меня измениться, а теперь хочешь забрать себе всю славу? Для твоих приятелей-снобов из ученого мира я все равно останусь лишь приложением к открытию. Инструментом. 
Неважно, что ослепительно красива. Неважно, что умна и талантлива. Неважно, что гипнот. Ничего не важно. 
Нет. Не для всех. 
Есть человек, который видит меня такой, какая я есть. Принимает меня такой, какая я есть. Любит такой, какая есть. Есть человек, который сделал меня такой, какой я теперь стала, за что я ему безмерно благодарна. 
Есть человек, который меня любит. 
И это не увлеченный наукой отец. 
– Белла, пожалуйста, покажи еще раз! Я хочу насладиться нашим триумфом. 
Скоро сюда приедут лысые придурки из пыльных академий. Начнут хлопать папашу по плечу и приговаривать: «Ты этого добился, старый хрыч! Ты сумел!» А он, папаша, будет горделиво стоять в центре толпы, красный от коньяка и раздувшегося самомнения. И скажет, что монография почти готова. Обязательно скажет. И добавит, что неоценимую помощь в исследовании оказала дочь. А лысые и пыльные дружки станут вежливо смотреть сквозь нее. И пробубнят, что девочка должна гордиться своим гениальным отцом… 
– Белла? 
– Конечно, папа. 
Она послушно идет туда, где хочет видеть ее отец. 
«Но ведь это не все, да, папа? Первыми к нам приедут не замшелые стариканы, бредящие монографиями и упоминанием в истории, а лощеные офицеры из верзийской жандармерии. Им ты обязан всем, папа, им, и никому более. Они добыли для тебя «образцы», они построили этот комплекс и финансировали его все эти годы. Они поверили в тебя, ни в чем не отказывали и придут за призом. Они уже знают, что у меня получилось. Не у тебя – у меня. Но им плевать на разницу, потому что есть результат. И еще им плевать на монографии и упоминание в истории, потому что они знают, что ты для них сделал. Что я для них сделала. Они знают, что такое власть…» 
– Невероятно, – шепчет профессор. – Белла, я так горжусь тобой… 
Но Белле плевать на его гордость. Она входит в клетку и принимается гладить беспощадных мыров, ластящихся к ней, как послушные котята. 

* * *

– Ты уверен, что видел Сферу Шкуровича?
– Ореол, – уточнил Мон. – Его ни с чем не спутаешь.
– Согласен, – кивнул Грозный. – Не спутаешь.
И вновь замолчал, думая о чем-то своем.
Грозный держался уверенно, успокаивал остальных, предложил обсудить ситуацию сообща, высказаться, однако все понимали, что неудача ошарашила адигена. Не могла не ошарашить. Неработающий в точке перехода астринг – нонсенс! Такого прежде не бывало, потому что не могло быть. Силы, которые задействовал загадочный астрелий, разрывали Пустоту, что могло их сдержать? Ответ лежал на поверхности: Пустота. Но значило ли это, что с Ахадира нет обратной дороги?
– А может, астринг поломался? – с надеждой спросила Куга. – Или мы не дошли до точки перехода?
– Точки мы достигли, изображение в «дальнем глазе» было объемным, – угрюмо ответил Мон. – Что же касается астринга, то он не ломается.
– У тебя такой старый цеппель, что может сломаться все, что угодно!
– Астринги не ломаются, – поддержал капитана Грозный. – Это вечные машины. Когда цеппель выходит из строя, астринг переставляют на другой.
– Это ничего не значит!
– Но тогда получается, что мы здесь навсегда, – тихо произнесла Привереда.
– Нет, – успокоил девушку Грозный.
– Почему?
– Потому что слухи на пустом месте не рождаются. Легенды об Ахадире разносят люди, которые здесь бывали. И улетели. И мы обязательно узнаем, как им это удалось.
– Узнаем? – Сидящий за спиной вожака Рыжий выдал короткий нервный смешок. – Как?
Грозный помолчал, после чего спокойно продолжил:
– Если астринг не работает здесь, можно предположить, что он работает в другом месте. И мы это место найдем.
– Как?! – закричала Куга. – Как ты собираешься искать эти места, проклятый адиген?! Как ты будешь их вынюхивать? Я хочу домой! Вы слышите? Я не хочу здесь оставаться!
– Заткнись! – Рыжий вскочил на ноги: – Заткнись!

* * *

– Заткнись! Ты все испортил!! – Впервые в жизни Мойза видел директора-распорядителя Нучика в таком состоянии. Барон не просто злился – он пребывал в состоянии дикого бешенства. Лицо красное, глаза выпучены, галстук сбился на бок, а руки… Руки Нучика дрожали. Тоже от бешенства? Или от страха? От предчувствия кары, которую придумают для неудачливого Нучика могущественные директора-наблюдатели? 
– Ты потерял Альбург! 
– Но… 
– Заткнись! – Голос предал хозяина – барон визжал, как перепуганная рыночная торговка. – Ты потерял Альбург и погубил весь план! 
– Кто мог знать, что Помпилио… 
– Почему тебя не было рядом? Почему ты позволил этим клоунам-революционерам встретиться с Помпилио? Ты не понимал, что он их прикончит?! 
– Их защищало сорок человек. 
– Но почему там не было тебя? – Выдохшийся Нучик тяжело плюхнулся в кресло. – Лучше бы ты сдох вместе с остальными. 
Мойза угрюмо вздохнул. 
Разъяренный барон ошибался: они потеряли не Альбург, они потеряли всю Заграту. Выпустили из рук пропитанную нефой планету, на которую у директоров-наблюдателей были особые планы. Выпустили в тот самый момент, когда готовили победные реляции. А все этот мерзавец Помпилио дер Даген Тур, поклявшийся Генриху защитить детей. И защитил! Явился во дворец и перестрелял вождей революции. Всех, до единого! Быдло осталось без управления, растерялось, по инерции продолжило грабить истерзанный бунтом Альбург, но, узнав, что к столице приближаются королевские пехотные полки, которые Нестор ухитрился взять под свое командование, начало разбегаться. Солдаты вошли в Альбург без боя, Нестор объявил военное положение и занялся истреблением бунтарей, с которыми еще вчера планировал делить Заграту. Якобы планировал, как стало теперь ясно. Ублюдочный адиген использовал галанитов, чтобы установить на планете свою власть. 
Впрочем, все еще можно изменить. 
– У меня есть в запасе пара трудовиков, – хрипло произнес Мойза. – Можно заставить их обратиться к Компании за помощью. Это станет поводом ввести войска… 
– Ты глупее, чем кажешься. 
– То есть? 
– Поскольку признанной Герметиконом власти больше не существует, не осталось и обязательств. Если Компания пошлет сюда войска, Каата и Линга в стороне не останутся, они не хотят отдавать нам Заграту, а война в планы директоров-наблюдателей не входила. – Нучик пронзительно посмотрел на Мойзу: – Или ты сомневаешься в планах? 
По спине побежали мурашки. 
– Нет, не сомневаюсь. 
– Вот и хорошо. – Барон, похоже, успокоился, вновь превратившись в знакомого Мойзе хитроумного интригана. – Нестор не смог убить детей Генриха, а значит, не сможет провозгласить себя королем. Это плохая новость. 
– Почему плохая? – не понял Мойза. 
– Потому что толкает Нестора в объятия адигенов, – объяснил Нучик. – Он хотел Заграту для себя, а сейчас вынужден делиться. 
– Почему не с нами? 
– Потому что Нестор – адиген и создаст на Заграте такую форму правления, которая соответствует его пониманию мироустройства. 
– Разделит планету на дарства? 
– Да. 
– Загратийцы не позволят. – Заканчивая фразу, Мойза понял, что вновь сморозил глупость. 
– Нестор только что захватил планету, – вздохнул Нучик. – С нашей, между прочим, помощью… Он разбил королевскую армию и принял командование над ее остатками. У него сила. Никто не осмелится с ним спорить, и если Нестор скажет, что Заграта станет адигенской, никто не пикнет. – Барон выдержал паузу. – Но у нас есть возможность испортить ему жизнь… Хорошая новость: королевские ублюдки спаслись. 
– Это же плохая новость, – пробормотал сбитый с толку Мойза. 
– У этой новости две стороны, – махнул рукой барон. – Как только наследники сообразят, что дары не станут за них воевать, мы возьмем их голыми руками. Предложим сделку – они дети, обмануть их не составит труда, – и займемся реставрацией монархии. 
Какая разница, кто будет править Загратой: послушный президент или послушный король? Главное – нефа. 
– То есть – война? Вы ведь говорили, что директора-наблюдатели ее не хотят? 
– Почему война? – удивился Нучик. – Оккупация. Нестор, конечно, военный гений, но мы отправим сюда такую армию, что он ничего не сможет поделать. 
– А как же адигены? 
– Мы должны сделать так, чтобы они отказались говорить с Нестором. – Барон прищурился и уточнил: – Ты должен сделать. 
Похоже, оглушительный провал свел Нучика с ума. Как сделать, чтобы могущественные адигенские дары отказались от Нестора? И как это может сделать он, специальный агент Департамента секретных исследований? Нужных знакомств у Мойзы не водилось, не того полета птица. 
– Каким образом? 
– Сегодня ночью на Чурсу отправляется пассер «Изабелла Та». В каюте первого класса будет путешествовать некий Помпилио дер Даген Тур. – Барон усмехнулся: – Знакомое имя? 
Мойза нахмурился. Издевается? Ну да – издевается. Впрочем, как ни крути, барон в своем праве: главный удар от Помпилио пропустил именно Мойза. 
– Не знаю, известно ли тебе, но Помпилио – родной брат лингийского дара Антонио, – продолжил Нучик. – Он вытащил с Заграты королевских детей, перебил кучу аэропланов, но Нестор спас Помпилио и буквально сдувает с него пылинки. Догадываешься почему? 
– Помпилио публично назвал Нестора отступником. Опозорил перед адигенами. 
– На кону корона, Мойза, ради нее Нестор и не такое проглотит. А с Помпилио он носится, потому что рассчитывает на поддержку Линги. 
– Чтобы выгнать с Заграты нас. 
– Верно. – Барон усмехнулся: – Билеты на «Изабеллу» для тебя и двух агентов уже куплены. 
– Я с удовольствием убью ублюдка. 
– Убийство вызовет много вопросов, – качнул головой Нучик. – Помпилио должен исчезнуть. Просто исчезнуть. А мы обвиним в этом Нестора. 
Да уж, барон замечательный интриган. Такие люди и становятся директорами… 
– У тебя есть возможность не только расплатиться с Помпилио по нашим счетам, но и превратить поражение в победу, – закончил Нучик. – Не облажайся. 

* * *

Задерживаться в кают-компании после ужина не стали: неудачная попытка перехода отбила желание общаться. Надежда покинуть Ахадир оставалась – слова Грозного показались логичными, однако была она настолько призрачной, что обсуждать ее эфемерные детали никто не захотел.
По крайней мере – сегодня.
Спальных помещений на «Дедушке Джо» оказалось немного, и распределили их сравнительно честно. Лео остался у себя. Грозный занял каюту старшего помощника, вторую и последнюю из расположенных в гондоле. Девушкам отвели кубрик, а Рыжий и Тыква устроились в малюсенькой комнате у машинного отделения. Как ни странно, распределение мест скандала не вызвало – не оказалось у путников ни сил, ни желания спорить. Выслушали кому куда, покивали да разбрелись.
Однако и спать ложиться не торопились. Понимали, что держать происходящее в себе слишком тяжело, а потому искали тех, кто ближе. Кто заслужил доверие. С кем можно поговорить начистоту.
– Не помешаю? – Привереда приоткрыла дверь без стука. – Спишь?
– Почти.
Грозный сидел на койке и аккуратно чистил бамбаду.
– А у тебя здесь мило.
– Спасибо.
Узкая каюта была слабо освещена единственным настенным бра. Койка вдоль правой стены, шкаф вдоль левой, маленький столик и единственный стул – вот и вся обстановка. Грязные шторы прикрывали иллюминатор, но солнце уже село, так что толку от него не было.
– Занимаешься любимой игрушкой?
Грозный понял, что Привереда не знает, как начать разговор, а потому не обиделся. Улыбнулся и спокойно объяснил:
– Оружие не бывает слишком чистым.
– Но ведь ты из него не стрелял.
– Я готовлюсь из него стрелять. – Инструмент уже убран, сейчас Грозный протирал ствол снаружи, наводил, так сказать, последний блеск перед тем, как спрятать бамбаду в чехол.
– Думаешь, придется стрелять?
– Я готовлюсь.
– Понимаю. – Привереда присела на стул. Помолчала, а затем тихонько произнесла: – Ты вспомнил?
На мгновение рука Грозного замерла, но уже через секунду тряпка вновь поползла по стволу.
– Нет.
– Врешь, – убежденно заявила девушка. – Ты отлично скрываешь эмоции, но я тебя изучила. Ты вспомнил.
Она почти блефовала, не было у Привереды никаких доказательств того, что к лысому вернулась память. Грозный вел себя, как обычно, – и голос, и выражение лица, все было привычным. Девушка положилась на инстинкт, и он не подвел.
– Вспомнил, но не все, – негромко ответил мужчина. – Одну-единственную деталь, если быть точным.
– Почему не сказал?
– Личная информация.
– Но она очень важна, раз ты промолчал.
В ответ – тишина.
– Мы заключили соглашение, – напомнила Привереда.
Грозный спрятал бамбаду в чехол, стянул его ремешками, приставил к стене, и только после этого внимательно посмотрел на девушку:
– Меня пытался убить Рыжий.
– О-па! – Привереда ошеломленно покачала головой. – Ты не мог ошибиться?
– Нет.
Тихий смешок за спиной… Тот самый, подлый. Тогда, в каюте, и сегодня, в кают-компании. Один и тот же смешок. Подлый.
– Я не ошибся, – повторил Грозный.
– Что же вы не поделили?
– Полагаю, ему просто приказали это сделать.
– То есть он убийца, а не полицейский?
– В политических играх одно не исключает другого, – улыбнулся адиген. – Я допускаю, что Рыжий работает на какое-то правительство, которое решило от меня избавиться.
– А Рыжий помнит?
– Рано или поздно вспомнит.
– И что ты будешь делать?
– Будет зависеть от того, что к тому времени вспомню я, – рассудительно ответил Грозный. – Возможно, мне придется его допросить.
– Или ты его убьешь.
– Ага.
Прозвучало очень спокойно и очень легко. И еще – очень уверенно. Точно таким тоном Грозный распоряжался во время путешествия по горам и говорил, что справится с кузелем. Предполагаемое убийство Рыжего было для него таким же рядовым событием, как разведение костра, и Привереда вдруг поняла, что боится этого спокойного и хладнокровного мужчину.
«Похоже, безжалостной я не была…»
– Это вопрос выживания, – продолжил Грозный. Он понял, какие чувства испытывает девушка, и попытался сгладить ситуацию. – Я не знаю, с чего все началось, но зайти противостояние успело очень далеко. Если бы не катастрофа, я плавал бы сейчас в Пустоте, радостно улыбаясь пролетающим цеппелям.
«И это тоже правда. Грозный помогал всем нам, тянул вперед, не позволял опустить руки и покориться судьбе. Он улаживал конфликты, заступился за Рыжего…»
Привереда поняла, что запуталась.
– У каждого из нас есть прошлое. И сейчас оно приближается к нам.
– И мы меняемся.
– Мы становимся самими собой.
– А вдруг мы настоящие себе не понравимся?
– Боишься оказаться не такой, какой хотелось бы?
Он смотрел внимательно, а еще – с пониманием. Он видел ее насквозь, и девушка не стала лгать:
– Да, боюсь.
– Главное, что ты об этом задумалась, – мягко произнес Грозный, беря Привереду за руку. – Пусть даже сейчас, потеряв память.
– А ты? Ты не боишься вспомнить что-нибудь страшное? – прошептала девушка.
– Нет.
– Почему?
– Потому… Мне понятно одно: что бы я ни вспомнил, я вспомню себя. Я узнаю себя и посмотрю на себя со стороны. Заново оценю свои поступки и свою жизнь. – Грозный помолчал, после чего закончил: – Не каждому выпадает такой шанс.

– Почему не куришь? – поинтересовался Мон. Как раз в этот момент капитан подносил к трубке зажженную спичку, а потому прозвучала фраза невнятно.
– Не помню, – коротко ответил Тыква. – Наверное, потому что вредно.
– Кто тебе сказал?
– Все говорят. – Спорки отломил кусочек жевательного табака и сунул его в рот.
– Много они понимают. – Лео выдохнул клуб ароматного дыма и блаженно зажмурился. – Кретины.
– Может, и кретины, – не стал спорить Тыква.
Он отыскал капитана в кают-компании. Ну… не то чтобы отыскал, просто наткнулся. Оставаться в кубрике спорки не хотел – Рыжий в последнее время его раздражал, вот и отправился бесцельно бродить по цеппелю, не зная, чем заняться. Побывал в машинном отделении, поглазел на выключенный астринг, потом спустился в гондолу, где и застал скучающего в одиночестве Мона. Хотел уйти, но капитан задал какой-то незначительный вопрос, показав, что не прочь поболтать, и спорки остался.
– Расстроился?
– Ты о переходе?
– Да.
– Расстроился, – не стал врать Тыква, присаживаясь на стул. – Честно говоря, Ахадир мне изрядно надоел. Хочется вернуться в лоно цивилизации и как следует оттянуться с друзьями… Если, конечно, они у меня есть.
– А может, и хорошо, что мы не улетели, – задумчиво протянул Мон. – Куда возвращаться-то? В какой порт? Где я живу?
– «Дедушка» приписан к Илиару.
– И что мне это дает? Прилетаю на Бахор и говорю: «Здравствуйте!» Кому говорю? Кто мой друг? Кто враг? Кому я должен денег, а кто должен мне? Почему цеппель пуст? Я отправился в рейс порожняком? Почему? – Лео выбил трубку и мрачно посмотрел на спорки. – Плохо, конечно, что мы не улетели, но я верю Грозному: отсюда есть дорога. Однако выйти на нее я хочу с полным трюмом воспоминаний.
– В твоих словах есть смысл.
Мон помолчал, после чего уже без надрыва произнес:
– В шкафчике стоит бутылка коньяка. Его ты вредным не считаешь?
– Ни в коем случае.
– Доставай.
Тыква охотно подчинился и разлил янтарную жидкость по обнаруженным на соседней полке стаканам. Однако светская улыбка, которую он нацепил на лицо во время действа, померкла, едва спорки услышал следующий вопрос.
– В небольшой компании всегда кто-то лишний, да?
«Неужели и этот полезет в душу?»
Тыква хотел просто поболтать. В идеальном случае – ни о чем, и никак не рассчитывал на серьезный разговор. А потому ответил прохладно:
– С чего ты взял?
– Я новенький, а ты пришел ко мне.
– Гулял по цеппелю.
– Сынок, я ведь капитан. – Лео мягко улыбнулся и принялся вновь набивать трубку. – Я обязан понимать, чем дышит команда. Я чувствую тех, кто не вписывается.
– Ты молодец. – Тыква глотнул коньяка и нехотя признался: – Допустил пару ошибок.
– Серьезных?
– В меру.
– А вот Грозный, я смотрю, ошибок не допускает.
– На то он и адиген.
– И еще какой! – усмехнулся Мон. – Сам не заметил, как стал ему подчиняться.
– И тебе это не понравилось.
Ты хотел серьезного разговора? Ты его получил. Мы тоже кое-что в делах понимаем и тоже кое-что видим. Ответишь честно или начнешь юлить?
Но, вопреки ожиданиям спорки, Лео не стал скрывать чувств.
– Нет, не понравилось, – медленно произнес он в ответ. – Я капитан «Дедушки». Я привык быть главным.
– Удачи.
– Я рассчитывал на другой ответ.
– Другого нет.
Старый цепарь покачал седой головой:
– Грозный тебя раздражает.
– Но я в него верю, – вздохнул Тыква. – И все верят.
– Теперь у вас есть капитан.
– Который не в состоянии одновременно находиться и у астринга, и в кузеле.
– Все упирается в наличие толковых помощников.
Которые смогут в точности исполнять приказы нового вожака. И тогда роль Грозного упадет почти до нуля. Но что даст смена власти?
– К чему этот разговор? – осведомился Тыква.
И чуть подался вперед, показывая, что не прочь выслушать интересное предложение.
Которое не заставило себя ждать.
– Координаты Ахадира стоят огромных денег. Адиген же отдаст их своим, и мы останемся с носом. – Мон раскурил трубку и продолжил: – Я старый человек, Тыква, мне пора на покой. Да и тебе, полагаю, лишняя сотня тысяч не помешает.
– Не помешает, – согласился спорки. – Но почему ты завел разговор со мной? Только потому, что я оказался в нужное время в нужном месте?
Теперь подался вперед капитан, и собеседники едва не столкнулись лбами.
– Я вижу повадки, парень, я чую, что ты из Омута, – жарко произнес Мон.
Тыква вздрогнул.
– Ты тоже об этом задумывался? – Лео дружески улыбнулся. – Задумывался?
– Да.
– Вот и ответ, сынок: мне нужен помощник, которому уже доводилось ломать людям ноги. Я вижу, что ты решительный и сильный, я уверен, что не ошибся.
– А если не доводилось? – хрипло спросил Тыква. – У людей из Омута разные профессии.
– Если не доводилось ломать ноги самому, ты видел, как это делается, – немедленно отозвался Мон. – И у тебя не затрясутся поджилки. – К потолку отправился еще один клуб дыма. – Мы договорились?
– За сколько ты планируешь продать координаты?
– За двести тысяч цехинов, – твердо ответил капитан. – Не меньше.
Спорки облизнул тонкие губы и кивнул:
– Мы договорились.
– Так и знал, что встречу здесь кого-нибудь, – хмыкнул Рыжий, входя в астринг. – Когда еще увидишь звездную машину?
– Не работающую, – заметила Куга.
– Грозный уверен, что мы все-таки покинем Ахадир.
– Грозный всегда уверен.
– А ты?
– Я…
Девушка осеклась. Рыжий улыбнулся:
– Я ожидал встретить в астринге грустную девушку, тоскующую по обжитым мирам Герметикона, а увидел задумчивую даму, в глазах которой нет ни капли печали.
– Исчезла при твоем появлении…
– К тому же истерика тебе не удалась, – плавно перебил Кугу мужчина. – Грозный и остальные представление скушали, а вот я сразу понял, что ты играешь. Ты разоралась, чтобы остаться в образе. На самом же деле ты восприняла нашу неудачу весьма хладнокровно.
– Ты специалист по женским истерикам?
– Или по актрисам. – Рыжий стал серьезен. – Ты вспомнила, Куга, я вижу – вспомнила. Возможно, не все, но достаточно, чтобы отдалиться от всех. И… – Мужчина прищурился: – И ты не очень-то хочешь покидать Ахадир. Во всяком случае – пока. Судя по всему, ты что-то забыла в своем цеппеле, и тебе нужно на него вернуться.
– Еще пара выводов, и я поверю, что ты полицейский, – усмехнулась синеволосая.
Но в ее глазах загорелись холодные огоньки. Неожиданные для «слабой девушки» и не обещающие мужчине ничего хорошего.
– Я делаю выводы не для того, чтобы тебя порадовать, – тут же ответил Рыжий. – Я вспомнил дерьмовый секрет, и мне нужен партнер, чтобы выбраться из переделки живым.
– Что ты вспомнил?
Несколько секунд они смотрели друг на друга: мужчина – напряженно, девушка – с подчеркнутым интересом. Несколько секунд Куга беззвучно, но с явной насмешкой спрашивала: «Сделаешь первый ход?», а Рыжий лихорадочно размышлял, стоит ли? Несколько секунд, после которых мужчина сдался и тихо произнес:
– Я должен был убить Грозного.
Он не ждал удивленного возгласа и не услышал его.
– У тебя и в самом деле дерьмовый секрет, – спокойно оценила девушка.
Очень спокойно и очень хладнокровно. В астринге стояла не слабая Куга, к которой они привыкли за время странствия, а хищница, равнодушно воспринимающая такие слова, как только что услышанное – «убить». Преступница или нет – неважно, но хищница – точно.
– Он знает?
– Какая разница? Рано или поздно вспомнит.
– Пристрели его, – предложила синеволосая.
– Грозный бамбальеро, у меня нет шансов.
– Выстрели в спину. Судя по тому, что я успела о тебе узнать, ты угрызениями совести мучиться не будешь.
– Мне нужен партнер, – упрямо повторил мужчина.
– Я не дура, чтобы связываться с Грозным.
– Твой секрет, – напомнил Рыжий. – Тебе тоже нужен союзник.
– Но мне не нужны проблемы союзника. Тем более – такие. Грозный тебя раскусит и выплюнет, и я не хочу быть рядом.
Грубый, а главное – нахальный отказ. Подлая девчонка выведала его тайну, оценила ее и решила не связываться. Синеволосая поступила весьма разумно, однако отказ не входил в планы Рыжего.
– У меня есть не только проблемы, – жестко произнес он. – У меня есть возможность создать их тебе.
– Каким образом? – осведомилась Куга.
– Я умею делать выводы.
– До сих пор мы об этом не знали.
Она сделала полушаг к коридору.
– Мы не закончили.
– Если не заинтересуешь меня в течение следующей минуты, я уйду.
– Лучше уж прикажи мне уйти, – хмыкнул Рыжий, выделяя голосом слово «прикажи». – А сама останься, продолжай любоваться астрингом.
– Что ты имеешь в виду? – холодно осведомилась девушка, однако мужчина понял, что его намек услышан.
И почувствовал себя увереннее.
– Я никак не мог понять две вещи: почему меня вдруг потянуло на Привереду и почему Грозный меня защитил?
– Был Знак, – негромко произнесла Куга.
– Чепуха. – Рыжий на шаг приблизился к синеволосой и прищурился: – У меня болела голова и у Привереды тоже. Грозный понял, что среди нас гипнот.
– Ну и что? – Куга ответила с вызовом, однако взгляд «не удержала»: глаза метнулись в сторону, и Рыжий окончательно понял, что не ошибся в выводах.
– Я сначала подумал на Тыкву, но потом вспомнил твою интрижку с Грозным, и все встало на свои места, – вальяжно продолжил мужчина. – Ты его поимела. Разумеется, все выглядело романтично, но в действительности ты его изнасиловала. Он ведь Свечке глазки строил, а переспал с тобой. Тогда все обалдели.
– Ну и что? – повторила Куга.
– Ничего. Кроме того, что ты все вспомнила и по-прежнему молчишь. У тебя есть секрет…
– У каждого из нас, как выяснилось, есть секрет, – зло ответила девушка.
– Но твой секрет самый любопытный. Потому что он путешествовал в клетках.
Рыжий нанес удар наугад и сам поразился эффекту: девушка побледнела, ее лицо перекосилось, словно от боли, а затем, когда удивление схлынуло, перед мужчиной оказалась разъяренная фурия:
– Такие выводы нужно держать при себе, понял? Иначе тебе придется опасаться не только Грозного.
– Милая, – издевательски протянул Рыжий. – Я – специальный агент Департамента секретных исследований Компании. Я знаю, кто такой Грозный, и потому его опасаюсь, но ты… – Он выставил вверх указательный палец. – Ты трижды подумай, прежде чем мне угрожать.
– А ты подумай о том, что ничего обо мне не знаешь.
– Не пугай! Помучаюсь в неведении.
– Любишь рисковать?
– Не вижу опасности.
– А ведь я гипнот. И мы здесь одни… Не хочешь побиться головой об астринг? В отчаянии, так сказать? Никто ведь и не подумает, что ты это сделал не по своей воле.
– Грозный подумает, мы оба это знаем.
– Но речь идет о твоей голове.
– И твоей шкуре.
– С ней все в порядке.
– Но надежный партнер не помешает.
– Надежные партнеры так себя не предлагают.
– Я пытался по-хорошему.
Куга выдохлась. Отступила на шаг и злобно уставилась на мужчину. Человек менее опытный счел бы, что гипнот изготовился к атаке, однако Рыжий видел в глазах девчонки отражение идущей внутри борьбы, и потому оставался спокоен. Он знал, что сумел заинтересовать спорки.
– Что за зверушек ты везла?
– Не твое дело.
– А к Привереде меня зачем отправила? Неужели не понимала, что Грозный догадается? Он ведь не дурак.
– Идиотская случайность, – угрюмо объяснила Куга. – После катастрофы я плохо контролировала свой дар, вот и не сдержалась.
– И кого из нас ты хотела?
– Грозного. – Синеволосая усмехнулась. – А вы поймали мое желание.
– Занятно…
– Тебя гипнотизировали в первый раз?
– Да.
– Хочешь еще попробовать?
Она бросила угрозу от отчаяния, пытаясь хоть чем-то «зацепить» наглого собеседника. Не хищница выпалила фразу, а растерянная девчонка, и потому слова растаяли в воздухе.
– Мы оба знаем, что ты можешь сломать мне голову, – спокойно произнес Рыжий, глядя девушке в глаза. – Но я советую тебе подумать над моим предложением. Компания – это серьезно. Твое поведение подсказывает, что ты не в ладах с законом. В принципе это не мое дело, да и мы еще на Ахадире, где закона нет. Но ведь мы планируем отсюда уехать, и Компания сможет тебя прикрыть.
– Ты в Компании мелкая сошка.
– Но ведь у тебя есть секрет, который ты можешь продать. – Рыжий улыбнулся. – Спокойной ночи, Куга.
– Спокойной ночи, – отозвалась девушка, поворачиваясь к мужчине спиной.

* * *

Восход в храмовый комплекс приходил неспешно, местное солнце медленно, словно по приговору суда, выползало из-за кривой горы и появлялось во всей красе с опозданием на час, если не больше. А вот с закатом проблем не было никаких. Закат наступал по расписанию. Ползет себе солнышко по небу, ползет, а потом брык за следующую гору – и поминай, как звали. Ждите следующего дня. О сумерках говорить не приходилось: только что день, и вот уже ночь. Темная, прохладная и опасная.
– Они придут сегодня, – негромко произнес Баурда, наблюдая за собирающимся улизнуть солнцем.
– С чего ты взял? – поинтересовался Берт Секач. – Следы?
– Следов нет.
– Вот видишь!
– Но они здесь.
– Да с чего взял-то?
– С того, что следов нет, – улыбнулся Дан, продолжая смотреть на солнце. – Мы здесь давно, мы разнесли их поселение, они не могут не наблюдать за нами, но следов нет. Значит, они не приближаются, не хотят нас спугнуть. Значит, они придут сегодня.
– Они придут, чтоб меня разорвало, – кивнул Секач. – Но почему сегодня?
У менсалийца были свои соображения на этот счет, но он хотел послушать следопыта.
– Я поговорил с ребятами из экипажа, – ответил Баурда. – В поселке они застали стариков, женщин и детей. Мужчин было очень мало, видимо, ушли к храму за день или два до нападения, но наверняка уже знают…
– И сейчас они злы, – закончил мысль менсалиец.
– Очень, – согласился Дан.
– Я думаю, они хотели выждать, подтянуть резервы, но то, как Вандар поступил с поселком, заставит их действовать. Они захотят отомстить. – Секач ухмыльнулся и постучал пальцем по черной повязке, украшавшей его голову: – Поэтому я распорядился подготовиться.
Менсалийский обычай требовал демонстрировать противнику свое желание вступить в бой, что, по мнению Баурды, было чистой воды ребячеством и вело к демаскировке. Когда наемники нацепили повязки, следопыт хотел намекнуть Берту о подозрениях, но промолчал, подумав, что вряд ли жители Ахадира разбираются в тонкостях менсалийских традиций.
– Я бы тоже захотел отомстить, – буркнул Дан.
– Мы понимаем друг друга, игуасец.
– Угу.
Мужчины помолчали.
И, не сговариваясь, подумали одно: «Вандар – идиот». Никто не знает, как бы сражались спорки за свои Камни: возможно, ожесточенно, возможно, с ленцой, поскольку Камни – они ведь камни… Зато теперь местные мужики озверели и будут биться отчаянно.
С другой стороны, хитрый и жестокий Вандар заставил спорки делать то, что ему нужно: атаковать сегодня, не имея четкого плана, без подкреплений и задыхаясь от ненависти.
Воевать нужно с холодной головой, а как раз ее противник лишился.
Рассказав, что они учинили, Вандар велел Секачу и Баурде быть настороже, а сам поднял «Черного Доктора» высоко в небо. И этот факт стал еще одним доказательством того, что капитан предчувствует нападение.
Оставалось решить, как его отразить.
– Значит, сверху они нас не достанут? – произнес Берт, возвращаясь, так сказать, к делам насущным.
– Не достанут, – подтвердил Дан. – Скала не отвесная, прицельное бомбометание исключено. Без веревок тоже не спустишься, а я не думаю, что у них имеется достаточный запас.
– Они местные, привыкли лазить по горам.
– Все равно, – мотнул головой Баурда. – Нужно несколько очень длинных веревок, вряд ли они у них есть. А даже если и есть – мы перестреляем нападающих, словно кур.
Все эти соображения Дан уже излагал, объясняя, почему пост на храмовой горе не нужен. Но повторил спокойным, ровным голосом, всем своим видом показывая, что менсалиец – командир и имеет право спрашивать столько раз, сколько захочет.
– И напомни своим, чтобы не приближались к храму. Даже во время драки.
– Угу, – кивнул Секач, которому очень нравилось покладистое поведение Баурды. – А вот на террасу можно взобраться.
– Я смог бы, и мои ребята – тоже. Местные, как ты правильно сказал, привыкли лазить по горам, а значит, для них терраса не проблема.
– А чтобы нас отвлечь, они устроят шум у ворот.
– Не слишком ли очевидно?
– Не считай их гениями тактики, Дан, мы говорим о дикарях, обуянных жаждой мести. К тому же они понимают, что на стенах мы не сможем использовать пулеметы с максимальной эффективностью, а они получат возможность атаковать широким фронтом и поскорее навязать нам невыгодный ближний бой. – Секач помолчал. – Если ты не ошибся насчет нашей горы, сюрпризов не будет, мы перебьем спорки. Но я надеюсь, что завтра мыры вылезут, и мы отсюда уберемся.

– Запретила? – переспросил Енер.
– Запретила, – повторил Унирас.
Охотник переглянулся с Фечером, вождем пришедших из Мирлитарласа воинов, и, тяжело вздохнув, произнес:
– Гонец, говоривший голосом Старшей Сестры, принес тот же приказ.
– Я знаю, – кивнул Унирас.
Он пришел позже гонца, поскольку совершил крюк: сначала, как и обещал, направился к разоренному поселку, но посреди дороги вдруг «вспомнил», что не сообщил Старшей Сестре нечто важное, отправил лекарей с помощниками дальше, а сам побежал к Красному Дому. К своему другу Енеру.
– Она хочет, чтобы мы ждали.
Балодак, принимающий участие в разговоре на правах помощника Алокаридаса, низко опустил голову. Он знал, чего хотят охотники, догадывался, к чему приведет совещание, и… И знал, что не станет их отговаривать. Не сможет. Потому что никогда в жизни молодой послушник не видел столько тоски, сколько таилось сейчас в глазах Енера и Унираса. И столько ярости.
Не было на Ахадире слова выше слова Старшей Сестры, но тоска и ярость туманили охотникам головы.
– Чужаки запечатали Храм и построили у дверей клет ку, – продолжил Енер. – Старшая Сестра знает об этом?
– Да.
– Они выманят проголодавшихся зверей из Храма, заберут Камни и улетят.
– Я понимаю, – кивнул Унирас. – И Старшая Сестра понимает.
– Это может случиться в любой момент.
– Старшая Сестра верит в благосклонность Отца.
– Моя жена тоже верила, – тихо сказал Енер. – И жены охотников. И их дети.
Которых сегодня хоронили…
– Меня уговаривать не надо, – хрипло прошептал Унирас. – Я пришел поддержать тебя, Енер. На тот случай, если ты решишь не подчиниться Старшей Сестре.
– А я пришел еще раньше, – взял слово Фечер. – Я пришел прогнать чужаков из Храма, а теперь скажу: их не надо прогонять.
Балодак изумленно посмотрел на охотника, но уже в следующий миг тот объяснил свою фразу:
– Их надо убить! Как бешеных зверей!
– Да, – кивнул Унирас.
– Да, – сжал кулаки Енер.
– И убить их надо сегодня, – закончил Фечер. – Пока они не добрались до Камней.
Костер на мгновение вспыхнул, словно соглашаясь с жестким призывом, и бросил на лица спорки красноватые отблески.
– Чужаки хорошо вооружены, – робко напомнил Балодак.
– Не волнуйся, мальчик, мы умеем управляться с опасными зверями, – усмехнулся Енер.
– У них есть пулеметы! И еще – цеппель!
Балодак надеялся остудить пыл охотников, но добился обратного.
– Если мы уничтожим их цеппель, Старшая Сестра точно простит нам ослушание! – У Фечера вспыхнули глаза.
– Уничтожим цеппель? – Молодой послушник ошеломленно вытаращился на охотника: – Как?! Он ведь поднялся в небо.
– Когда в Красном Доме начнется бой, чужаки захотят поддержать своих. Бросать бомбы или стрелять наугад они не станут, спустятся к Дому…
– А мы будем ждать их на Храмовой горе, – догадался Енер.
– Чужаки не выставили на ней пост, потому что атаковать с нее Красный Дом очень трудно. А цеппель велик, в него попасть легко.
– Из чего попасть? – простонал Балодак. – Из карабина?
– Стрелы, – догадался Енер.
– И динамит, – усмехнулся Фечер. – И то и другое у нас есть. Мы разорвем баллоны с газом, и цеппель рухнет вниз.
– Как машина?
– В порядке, господин капрал! – лихо отрапортовал вытянувшийся в струнку Весчик. И, не удержавшись, добавил: – Работает, как часы.
Вскоре после обеда бензиновый двигатель «Макнаута» закапризничал: покашливал, чихал, выпуская небольшие облака вонючего дыма, и наотрез отказывался заводиться. Поганые менсалийцы подняли галанитов на смех, шумно обсуждая очевидные недостатки небольшого танка перед могучими бронетягами, и дело едва не дошло до драки. Потом заявился Секач, минут пять глазел на провинившийся «Макнаут» – ругань при появлении Берта стихла, – после чего с издевкой напомнил Дабурчику, что спорки могут напасть на храм в любой момент. Побледневший от злобы Дабурчик распорядился починить двигатель в кратчайшие сроки, но справились техники лишь сейчас, перед самым закатом.
– Гребаный Секач прав, Весчик: если спорки нападут, «Макнаут» нам пригодится.
– Гребаный Секач мечтает трусливо спрятаться за нашим оружием, господин капрал.
Весчик служил с Дабурчиком третий год, прошел с ним четыре крупные кампании, зарекомендовав себя отличным солдатом, а потому имел право на некоторые вольности.
– Пушечное мясо прекрасно понимает достоинства галанитской техники, – усмехнулся капрал. – Наверняка имел возможность…
И резко обернулся к стене.

– Ты слышал?
– Что? – недовольно поинтересовался Курт, которого Секач назначил начальником караула. – Опять мерещится?
Сидеть в надвратной башне было тяжело: до леса, из которого в любой момент могли выскочить спорки, рукой подать, и ребята понимали, что первый удар придется принять именно им. Не успокаивали ни «Шурхакен», важно чернеющий у заложенного мешками с песком окна, ни прожектор, непрерывно освещающий мост.
– Ветка вроде хрустнула, – объяснил нервный боец.
– В лесу всегда что-нибудь хрустит.
– Надо было игуасцев сюда поставить, они в лесных шумах понимают. – Нервный зло покосился на прикорнувшего в углу Старка. – Хотя бы одного.
– Один и сидит, – не понял подчиненного Курт.
– Так он спит!
– Если спорки прорвутся, я тоже подохну, – негромко произнес Старк. – Так что не волнуйся, менсалиец, я не сплю.
Однако глаза не открыл.
Караульные переглянулись, после чего нервный продолжил:
– Это была ветка?
– Ветка, – подтвердил следопыт.
– Сама хрустнула?
– На нее спорки наступил.
Ответ менсалийцам не понравился, и следующий вопрос задал Курт:
– И что?
– Ничего, – вяло ответил Старк.
– Может, тревогу объявим?
– Ветка хрустнула примерно в ста шагах отсюда, за мостом, который у нас как на ладони, так?
– Так.
– И для чего поднимать тревогу? Мы знаем, что спорки вокруг нас. И догадываемся, что сегодня они пойдут воевать. Так что сиди спокойно, менсалиец, жди.
Курт хотел возмутиться, указать наглому игуасцу на место, но, подумав, решил не нарываться. Секач к следопытам относился с уважением, а Секач не тот человек, которого можно злить. К тому же Берт сказал, что все предусмотрено и нужно лишь не облажаться. Хорошо сказал, ипать его через корягу, сам-то в глубине остался, на передовую не полез…
Курт тихонько вздохнул.
Пикет перед мостом Секач снял, пулемет и прожектор распорядился переместить в надвратную башню, в которой оставил восемь караульных, включая Курта и Старка. Сказал, что через мост пойдет ложная атака, и много народу для ее отражения не понадобится. Всех остальных бойцов Берт поделил на две смены и отправил на стены. На двух ключевых башнях велел установить прожекторы и пулеметы, входы в них приказал завалить мешками с песком – на всякий случай, – а часовым на галерее велел быть готовым к сюрпризам.
Секач ждал спорки на стенах, а Курту пообещал, что его, в случае проблем, прикроют галаниты. Те еще вояки, ипать их через корягу, у которых даже танк не заводится.
– Теперь слышал? – Нервный поежился. – Кажется, совсем рядом хрустнула.
– Не рядом, но ближе. – Старк открыл глаза, поднялся и подошел к парапету.
– Чего забеспокоился? – осведомился Курт, кладя руку на карабин.
– Спорки выросли в этих лесах, знают их, как свои пять пальцев. Один раз они могли случайно наступить на сухую ветку, но дважды… – Игуасец покачал головой. – Они хотят, чтобы мы прислушивались к происходящему в лесу.
– Почему? – спросил нервный.
– Потому что ползут к нам по скале! – рявкнул Курт.
А в следующий миг на площадку влетели три динамитные шашки.
Никогда раньше ахадирским спорки не доводилось воевать. Между собой они не сражались, а пределы Ахадира не покидали. Боевой опыт был у тальнеков, что сопровождали Старшую Сестру в путешествиях по Герметикону, но в ночной битве они не участвовали.
Спорки ничего не знали о тактике горной войны, которую преподавали в военных академиях, но все они были опытными охотниками и понимали, что лучший способ взять зверя – обмануть его. А поскольку чужаков спорки считали опасными животными, то и действовали охотники привычным образом.
Десять лучших лучников отправились на Храмовую гору ждать цеппель. Били длинные луки на пятьсот-семьсот шагов, и Енер не сомневался, что его ребята обязательно достанут огромную сигару. Ну а дальше в дело вступят динамитные шашки.
Фечер и полтора десятка воинов поднимались по отвесной террасе. Они должны были завязать бой на стенах и тем отвлечь защитников от ворот, которые готовились атаковать двадцать охотников. Но не просто атаковать, подставляясь под пулеметный огонь. Ведь чем больше сюрпризов получит зверь, тем лучше, а потому Енер и еще пятеро смельчаков готовились расчистить им путь.
Они тоже поднялись по отвесному обрыву террасы, но вдали от Фечера, максимально близко к мосту. Бесшумными тенями подкрались к надвратной башне, затаились, а в тот самый миг, когда на стенах поднялась тревога, швырнули на площадку три динамитные шашки. Три взрыва слились в один, и половина выставленного Бертом поста перестала существовать.
Пыль еще не успела осесть, а Енер и два его помощника уже карабкались наверх, на галерею, спрыгнув с которой, бросились открывать ворота.
– Тревога!
Баурда выскочил из дома, на ходу снимая карабин с предохранителя. Первое, что увидел – распахнутые ворота и пылающую над ними башню. Обернулся – на террасе дальней стены идет бой, и сразу понял: караул погиб.
– Пулемет!
– Уже!
Двое менсалийцев подтащили резервный «Шурхакен» и врезали по втекающим внутрь спорки. Мгновением раньше из-за дома выкатился «Макнаут», а еще через пару секунд установленный на крыше прожектор осветил двор. Два ствола: «Шурхакен» и танк, не позволили нападавшим быстро углубиться в комплекс, и спорки стали растекаться между домами.
– Хотели обмануть, чтоб меня разорвало! – заорал подоспевший Секач.
– Я думал, ты на стене, – крикнул Дан, уверенно сняв из карабина прячущегося за колодцем спорки.
– Я везде, – хохотнул Берт. – Кто проипал ворота?
– Курт, – доложил какой-то менсалиец.
– Где он теперь?
– Был в башне.
– Значит, отправился к Праведникам. – Секач прищурился. – Баурда, отправляйся на стены, а я закончу здесь.

– Наблюдатели докладывают, что внизу перестрелка, – сообщил старпом поднявшемуся на мостик капитану. – Очень оживленная.
– Как я и думал. – Вандар зевнул. – Спорки не удержались и сами себе подгадили.
– Чем подгадили? – не понял подошедший Осчик.
Галаниту не спалось – возбуждение, охватившее его при разгроме поселка, не ушло, перед глазами то и дело вставали картины разрушения, и Вальдемар без сна ворочался в постели. Вот почему он подскочил, едва услышав шаги капитана, торопливо оделся и бросился на мостик – Осчику очень хотелось еще одной битвы. А точнее – еще одного массового, безнаказанного убийства, и расстрел подбирающихся к храму спорки был бы кстати.
– Чем они себе подгадили?
– В храм полезло ополчение, которое накапливалось в окрестных кустах с момента нашего прилета, – объяснил Вандар. – Вчера мы их разозлили, и они решили подохнуть, не дождавшись подкреплений.
– Их могут быть сотни.
– Да плевать, чтоб меня манявки облепили! Чем больше, тем лучше.
«Сотни…»
Воображение услужливо продемонстрировало Осчику сладкую картину: склон горы, скрытый спинами беззащитных спорки, и красные пятна, что оставляют на них пули «Шурхакена». Кровь, смерть, вопли и наслаждение… Как там, у поселка…
– Мы должны помочь ребятам отбиться! – решительно заявил Вальдемар.
Но капитан лишь зевнул в ответ:
– Мы болтаемся в половине лиги над ближайшей вершиной, и меня это вполне устраивает. Я не хочу рисковать цеппелем.
– А если станет плохо?
– Если станет плохо, Секач даст красную ракету.

Но плохо не стало.
Выстрел.
Мимо!
Тут же последовал еще один, потом сразу два, и лезущий на стену спорки с криком полетел вниз.
Баурда вставил в карабин полную обойму и огляделся в поисках новой цели.
– На обрыве пусто, – доложил Курок, медленно водя по скале лучом прожектора. – Спорки кончились.
Ответить Дан не успел – с соседней башни по прожектору ударил пулемет, и пули заставили игуасцев залечь.
– Здесь их мало, – пробормотал Баурда. – Ложная атака.
– Но кое-что они сумели.
– Угу.
Поднявшиеся по отвесной скале спорки захватили одну из двух укрепленных башен – караул проспал, – и тут же затеяли огневую дуэль со вторым «Шурхакеном», успевая поливать свинцом засевших в соседних домах менсалийцев. Дело могло принять дурной оборот, однако спорки было слишком мало, и развить успех им не удалось.
– Прикроешь?
– Зачем рисковать? – удивился Курок. – Долго они не продержатся.
– Затем, что нужно их кончить, – жестко ответил Баурда. – Чем больше спорки ляжет сегодня, тем меньше придет завтра.
Молодой ответил дурацкой усмешкой.
– Прикрой!
Дан отложил карабин, взял пару гранат и скользнул вдоль стены. Толстая, каменная, она выглядела очень солидно, однако проложенная галерея снижала находящимся в башне спорки обзор. Снять их не составляло особого труда… Тому, кто рискнул бы подойти к самой башне.
И Баурда рискнул.
Прожектора вырублены, комплекс освещается лишь горящими воротами, а потому подкрасться к спорки оказалось не сложно. Не покидая тени, не задерживаясь, но и не торопясь, Дан в несколько шагов оказался рядом с башней и ловко метнул гранаты на площадку.
– Ты это видел? – осведомился Секач.
– Вот дерьмо! – выдохнул Баурда.
– Вот именно.
Дан подошел к Берту доложить, что на стенах все в порядке, спорки перебиты, и угрозы повторного нападения нет. Еще хотел похвастаться лихостью, рассказать, как разнес гранатами башню, окончательно сорвав планы напавших, но не успел. Увидел собравшуюся возле ворот толпу, протолкался в середину, и ошарашенно замер.
– Что же это за зверь?
– Человек. Спорки.
– Ты уже видел таких?
– Нет.
– Получается, на Ахадире завелась новая порода?
– Получается.
Все спорки, которых они встречали до сих пор, были обыкновенными, если это определение можно применить к нечистым: уродливые черты лица, язвы, болячки, пятна на коже. Но голову молодого ублюдка, которого ребята завалили рядом с воротами, украшали короткие рога, а его клыкам мог позавидовать бойцовский кобель.
– Он был главным?
– Откуда мне знать?
На худощавом теле – бурая хламида, украшенная на груди несколькими красными камешками. Все остальные спорки были одеты в обычные крестьянские тряпки.
– Местный жрец?
– Возможно.
– А рога настоящие?
– Да, мы проверили.
Баурда покачал головой:
– В принципе ничего страшного: пуля его взяла.
Секач хохотнул.
– Но мне не хочется долго оставаться на планете, где у людей растут рога.
Последнюю тушку доели еще утром. Доели дружно, без ссоры, которая обязательно возникла бы, расти они в привычной среде, где каждый сам за себя. Но охотники давно поняли силу стаи, с младых когтей знали, что родичам нужно помогать, а потому поделили остатки мяса сравнительно честно. Его было мало, но досталось всем. Потом они понаблюдали за действиями двуногих, после чего вернулись к Теплому.
Размышляя о том, что пора отправляться на охоту.
Наследственная память подсказывала, что из пещеры всегда можно отыскать выход. Пусть узенький, который придется расширять передними лапами. Пусть далекий, требующий долгого, терпеливого пути. Пусть даже через воду. Охотники всегда селились в пещерах и были идеально к ним приспособлены. А потому действия двуногих не заставили родичей растеряться.
Да, проходы двуногие заложили крепко, не расковырять. Да, они не приближались к логову, не позволяли охотникам воспользоваться своим главным оружием – умением убеждать добычу делать то, что нужно. Да, двуногие оказались на редкость смышлеными. И все-таки – глупыми. Поскольку надеялись, что родичи пойдут в построенную ими клетку.
Все эти обстоятельства требовали серьезного осмысления, на которое ушел весь день.
А вскоре после заката двуногие устроили шум.
Сначала охотники решили, что двуногие пытаются ворваться в логово, и собрались в главном коридоре, внимательно прислушиваясь к громким хлопкам и еще более внимательно – к добыче. Они улавливали обрывки эмоций, поняли, что собравшиеся у горы двуногие бьются с кем-то за охотничьи угодья, и терпеливо ждали, когда кто-нибудь приблизится ко входу в пещеру. К сожалению, единственный неосторожный двуногий оказался слишком изранен и не смог исполнить приказ охотников сломать клетку.
– Кхе-ер!
– Кха!
– Кхи!
Когда шум стих, охотники переглянулись, и решили отправиться на поиски других коридоров. Они понимали, что без еды жить нельзя.

Глава 10,
в которой Привереду настигает прошлое, над Ахадиром грохочут пушки, а Вандар и Осчик получают неприятное известие 

И опять – горы. Или: снова горы.
Красивые, величественные, чужие. Надоевшие до колик. Вызывающие отвращение одним только видом. Груда камней, захватившая их в плен.
В какие-то мгновения кажется, что именно горы удерживают их на Ахадире. Что стоит вырваться из проклятых скал, как все сразу поменяется: заработает астринг, звезды окажутся рядом, и они вернутся в цивилизованные миры, где течет привычная жизнь.
Вернутся домой.
В какие-то мгновения…
– Не подняться ли выше? – предложил Рыжий. – Увидим, где заканчиваются хреновы горы, и полетим из них прямой дорогой.
Он стоял у приборов, чуть правее штурвала, но, поскольку полет проходил спокойно, смотрел не на них, а в окна, наслаждаясь давным-давно приевшимся пейзажем.
– А если не увидим? – язвительно спросил Тыква.
– Если поднимемся над вершинами – увидим.
– Покажем себя, – бросил Мон.
– Кому?
– Местным.
– Местные нас и снизу увидят.
– Для этого они должны оказаться на нашем пути, – поддержала капитана Куга. – А если поднимемся, выставим себя напоказ.
– И начнется пальба, – буркнул Тыква.
– А почему они должны в нас стрелять?
– А почему бы и нет?
– Мы не знаем, как местные себя поведут.
– Если поднимемся выше, пальба будет не страшна, – добавил Рыжий.
– Вы, ребята, плохо понимаете, что такое команда цеппеля, – недовольно произнес сидящий в кресле Лео. – Я ведь сказал, что подниматься мы не станем, а приказы капитана не обсуждаются.
Ему изрядно надоели постоянные ссоры.
– Я хотел, как лучше, – сдал назад Рыжий и выразительно посмотрел на синеволосую.
Стоящий за штурвалом Тыква усмехнулся. Он понимал, что его появление на мостике заставит Кугу нервничать – ведь это означало, что Грозный остался с Привередой один на один, но все равно пришел. И теперь наслаждался результатом.
– Кстати о местных, – продолжил Мон, закидывая ногу на ногу. – Мы забыли обсудить важную вещь: кто из вас умеет обращаться с пулеметом?
– Обо мне забудь, – немедленно ответила Куга. – Я девушка нежная и романтичная.
Рыжий поджал губы, однако комментировать слова синеволосой не стал. Вместо этого пожал плечами:
– Я о себе ничего не помню, но поскольку с пистолетом я управился, надеюсь, разберусь и с пулеметом.
– Почему спросил? – поинтересовался Тыква, не отрывая взгляд от лобового окна.
– Потому что Рыжий вспомнил о местных, – объяснил Мон. – А ты упомянул о пальбе.
«Дедушка Джо» был оснащен двумя пулеметами, и капитану стало интересно, сможет ли кто-нибудь с ними управиться.
– Грозный – бамбальеро.
– Грозный занят в кузеле. А вы двое бездельничаете.
– Но…
– Я скоро приду, – сообщила Куга, направляясь к дверям. – Не скучайте.
Мужчины проводили девушку взглядами, а когда за ней закрылась дверь, Тыква усмехнулся:
– Ставлю цехин, что она побежала в машинное отделение.
– Проверить, что там делают голубки, – осклабился Рыжий.
Лео покачал головой, но промолчал. Он был стар, присоединился к компании недавно, но даже его мужское самолюбие задевало повышенное внимание, которое Куга и Привереда оказывали Грозному.
– Давайте поговорим о пулеметах.

– Ядреная пришпа! Давление в норме?
– Да, – ответила Привереда, бросив взгляд на манометр. – А что?
Вчера адиген ругался мало, видимо, потому, что только знакомился с отделением, а вот сегодня с его лица не сходила кислая гримаса.
– Машина старая и следили за ней отвратно, вот что, – хмуро ответил Грозный.
– Ты к такому не привык?
– Похоже, нет.
Древний кузель «Дедушки Джо» не блистал, и даже далекая от техники Привереда это понимала. Философский Кристалл подрагивал, хотя его должны были закрепить точно, а главное – надежно. В турбине что-то подозрительно стучало, а из некоторых соединений вырывались струйки пара. Один из аккумуляторов давно накрылся, его использовали в качестве стола, а генератор требовал профилактики. Тяговые электродвигатели Грозный не проверял, но подозревал, что они пребывают в столь же плачевном состоянии. Кроме того, не обнаружился положенный комплект запчастей, а также выяснилось, что емкости с машинным маслом почти пусты.
– Мы сможем лететь?
– Мы уже летим, – усмехнулся Грозный. – А потому следовало спросить, как долго это продолжится?
– И как долго?
– Этого я не знаю.
Девушка уныло вздохнула.
– Машинное отделение! Прибавить можете?
– Лучше не рисковать, – ответил Грозный в переговорную трубу. – Мне не нравится, как ведет себя турбина.
– Она стучит столько, сколько я себя помню.
– А сколько ты себя помнишь, Лео?
С мостика донеслось невнятное бормотание.
Хорошая получилась шутка. Правда, немножко злая. Привереда вновь вздохнула, вытерла испачканные руки тряпкой, и сообщила:
– Я скоро.
Грозный даже не спросил, куда она собралась:
– Угу. – И продолжил прислушиваться к стучащей турбине.
Ну и ладно, в конце концов, у него есть дела.
Девушка вышла в коридор, поежилась – в машинном отделении было значительно теплее, и быстро зашагала к ближайшему туалету. К маленькому, тесному и вонючему туалету, такому же неприглядному, как все остальное в этом цеппеле.
Вчера обрадованные путники об удобствах не задумывались, были счастливы, что им повезло отыскать неповрежденный корабль, предавались мечтам, но… Но улететь не удалось, эйфория прошла, выяснилось, что «Дедушка» окажется их пристанищем на неопределенный срок, и путники стали подмечать неприятные мелочи: темные, захламленные коридоры, устоявшийся запах пота, грязь… Люди, летавшие на «Дедушке», не забивали себе головы такой ерундой, как гигиена, старому капитану, судя по всему, на бардак было плевать, а в результате цеппель превратился в настоящую помойку. И если в коридорах и кубриках грязь еще можно было терпеть, то состояние туалетов приводило Привереду в неистовство.
«Вы люди или животные?»
Скорее животные, но что толку в гневе на тех, кого уже нет?
– Привет.
Мало того, что впереди ее ждет посещение омерзительного туалета, так еще угораздило столкнуться в коридоре с Кугой. Вот уж действительно: все напасти в один день.
– Привет, – отозвалась Привереда. – Я думала, ты на мостике.
– А я думала, ты в кузеле, – не осталась в долгу синеволосая. – Или он в тебе.
«Ну, сколько можно?!»
Превращенный в помойку цеппель, предстоящее посещение заплеванного туалета, подчеркнутая грубость Куги… Не то чтобы Привереду беспокоило все это, но ей вдруг захотелось хотя бы чуточку тепла. Хоть что-то мягкое посреди унылой безнадеги.
– Давай определимся, – решительно произнесла девушка. – Тебе нравится Грозный и мне нравится Грозный. Но я к нему в койку не прыгала.
– Неужели?
– Да, не прыгала. Может, тебе покажется странным, но я…
Привереда хотела сказать кое-что еще, хотела заметить Куге, что далеко не все девушки такие шлюхи, что… Хотела, но не успела.
– Ты с ним не спала?
Синеволосая смотрела на нее с таким видом, словно от ответа зависела чья-то жизнь.
– Нет, – ответила ошарашенная Привереда.
И услышала неожиданное:
– Как же я рада.
Неожиданное, искреннее и очень-очень нежное. На глазах Куги появились слезы:
– Марина, пожалуйста, прости… Я была… Я разозлилась… Я так переживала…
«Марина?»
Синеволосая сделала шаг и ласково дотронулась до щеки Привереды.
– Неужели ты не помнишь?
«Марина?!»

– Меня зовут Белла дер Жос. – Красивая синеволосая девушка смотрит доверчиво. Ей за двадцать, но если судить по взгляду – подросток. Чистая, наивная, доверчивая и очень-очень красивая девушка. 
– Марина Милль. 
– Ты с Анданы? 
– Да. 
– Отец сказал, что ты будешь помогать мне в исследованиях, но я не понимаю, каким образом? Ты гипнот? 
– Нет. 
– Работала с мырами? 
– Нет. 
– Разбираешься в хищниках? 
– Я разбираюсь в людях, Белла. 
– Отец считает, что я виновата в провале? 
– Нет, Белла, совсем нет. Просто вы с мырами совсем друг друга не понимаете… 

– Нет!
– Ты вспомнила?
Привереда отшатнулась, с ужасом глядя на Кугу. На Беллу… На Кугу…
– Не может быть!
– Марина… любимая… – Куга подалась вперед, вновь оказалась в сантиметрах, на расстоянии одного прикосновения.
Синие волосы… шелковистые, мягкие. Синие глаза, большие, как блюдца, нежные, любящие…
– Я помню, – прошептала Марина. – Я помню, как мы…
– Любили друг друга?
Перед глазами мертвый охранник. И еще один. И профессор дер Жос, рядом с которым урчит мыр. И слизывает языком теплую кровь. Три трупа остались позади. Перечеркнули прошлое, изменили будущее.
Губы совсем рядом.
– Я люблю тебя, Марина.
– Я…
Жаркие слова. Жаркое дыхание. Голова идет кругом – слишком много обрушилось воспоминаний, причем таких, что лучше бы они остались в темноте.
– Мы снова вместе! И мы снова непобедимы!
Слова, дыхание и… эмоции. Эмоции гипнота накатывают волной, сметая неумело выставленную защиту. Эмоции гипнота поглощают. Страсть, желание, нежность…
– Марина…
– Белла…
Губы сливаются в поцелуе, сплетаются руки, по телу пробегает сладкая дрожь, и нет никаких мыслей, кроме желания. Страсти. Нежности…
– Ой!
Цеппель вздрагивает так, что девушки едва не падают с ног.
– Что это? – Мысли продолжают путаться. Нельзя же так сразу: из сладкого в холодное. – Что случилось?
Еще один толчок. И Белла завизжала:
– Это взрыв!!

Алая алхимическая «хризантема» распускается прямо по курсу «Дедушки Джо». В полусотне шагов. Это предупредительный снаряд: осколков нет, но шума достаточно, и ударная волна чувствительная – цеппель вздрагивает.
– Они нас убьют!
Рыжий бросает штурвал и разворачивается к дверям. Перед кораблем взрывается еще один цветок, «Дедушка» начинает рыскать.
– Куда?! – рявкает Мон. – К штурвалу, тварь!
Рыжий тормозит. Ему страшно, но и стыдно.
– Ипатый хрен! – стонет схватившийся за голову Тыква.
– Его ранило? – неуверенно спрашивает Рыжий.
– Кретин!
Лео понимает, что от помощников толку не будет, и сам бросается к штурвалу. И вовремя, потому что ударная волна от третьего снаряда едва не швыряет «Дедушку» на скалы.
– Он подкрался из-за горы…
Врага до сих пор не видно, только тень скользит по отвесному склону, но Мон понимает, что их накрыл военный цеппель – судя по разрывам, «хризантемы» калибром восемьдесят миллиметров, не меньше.
– А они хорошо оснащены!
– Кто?
– Не знаю!
Рыжий помогает Тыкве подняться.
– Что с тобой?
– Голова трещит.
– Контузило?
– А как это?
– Как тебя сейчас…
– Стоп машина! – орет добравшийся до переговорной трубы Лео.
– Что у вас происходит?
– Грозный! Тормози!
– Что ты делаешь? – Рыжий изумленно смотрит на капитана.
– То, что мне приказывают, – сквозь зубы отвечает Мон. – В отличие от тебя, мальчик, я знаю, для чего пуляют «хризантемами».
Тень наползает, становится все больше и больше, закрывает солнце, и вскоре превращается в импакто – легкий крейсер. Не такой мощный, как доминатор, но смертельно опасный для маленького и старого «Дедушки». Тягаться с восьмидесятимиллиметровыми орудиями Лео нечем.
– Я не вижу опознавательных знаков.
– И флага нет!
Неизвестный цеппель сбрасывает скорость, и на его открытом мостике появляется сигнальщик.
– Спорки? – удивляется Рыжий.
– А кто же еще? – бурчит Лео, отбирая у него бинокль. – Все говорят, что Ахадир – их планета.
И вперивается взглядом в чужака, внимательно читая его пожелания.
– Что он передает?
– Задает курс.
– У спорки есть порт?
– Сейчас узнаем. – Мон вновь берется за переговорную трубу. – Грозный! Малый вперед!
– Что случилось?
– Импакто появился.
– Ядреная пришпа! Чей?
– Спорки.
«Дедушка Джо» послушно набирает высоту, разворачивается и ложится на указанный курс. Импакто идет сзади и чуть выше, держа маленький цеппель на прицеле тяжелых орудий. Мон понимает, что «хризантем» больше не будет, и все остальные тоже это понимают.
Но никто не знает, что ждет их впереди.

* * *

– Мы отправились в горы посмотреть, как далеко ушли спорки после ночного боя и ушли ли вообще? Обычная, одним словом, разведка…
Приведшая к необычным результатам, о которых Баурда решил доложить руководителям экспедиции лично. Попросил Секача пустить в небо ракету, вызвав корабль к храму, после чего Дана подняли на борт в «корзине грешника». Вандар, сообразивший, что дело весьма важное, отвел под совещание кают-компанию, где они и сидели сейчас: капитан, Осчик и Баурда.
– Мы прошли примерно шесть лиг, спорки не было, хотели поворачивать, но тут заметили цеппель…
– Что за цеппель? – быстро спросил Вандар.
– Небольшой и потрепанный, – мгновенно отозвался Дан. – Мелкий торговец или контрабандист.
– Откуда?
– Он не успел приблизиться, поэтому надписи на борту я не разобрал. Оснастка стандартная.
– Значит, он может быть откуда угодно, – хмуро произнес Осчик.
– Ага.
Однако ответ разведчика галанита не интересовал. Он повернулся к капитану и саркастически поинтересовался:
– Жак, тебе не кажется, что на Ахадире стало слишком многолюдно?
– Кажется, Вальдемар, кажется. – Вандар развел руками. – Но что я могу?
– Ты говорил, что координаты этого мира никому не известны.
– Иначе Компания давно снарядила бы на Ахадир экспедицию.
Несколько секунд Осчик пронзительно смотрел на Вандара, после чего ровно произнес:
– Компании не нравится, когда ее обманывают, Жак. Если выяснится, что ты не был достаточно искренним, я гарантирую тебе проблемы.
– Это угроза? – насупился дунбегиец.
– Да, угроза, – подтвердил галанит. – Ты получил от нас все, что хотел, и обмана мы не потерпим.
Баурда ожидал взрыва – Вандар не терпел на своем корабле подобных выходок, но дунбегиец, к некоторому удивлению разведчика, среагировал на слова Осчика миролюбиво.
– Дурацкая случайность.
И постучал пальцами по столешнице.
Вандар растерян, понял Баурда. Он не ожидал подобного развития событий и теперь не знает что сказать.
– Мы проверим.
– Я не идиот и ссориться с Компанией не собирался.
– Мы проверим, – повторил Осчик.
Пришло его время давить, и Вальдемар с удовольствием пользовался моментом, расплачиваясь с наглым пиратом за пережитые унижения.
– Если окажется, что ты торговал координатами направо-налево…
– У местных спорки огромный храм и несколько поселков вокруг! – рявкнул Вандар. – Неужели ты думаешь, что у них нет цеппелей?
– Я еще не закончил, – Дан тоже повысил голос, не позволив Осчику ответить капитану. – Дальше будет хуже.
– Что именно?
Руководители одновременно уставились на игуасца.
– Мы укрылись и стали ждать, хотели посмотреть, что за цеппель пришел. А потом из-за облаков появился импакто…
– Импакто? – не сдержался Осчик.
– Чтоб меня манявки облепили!
– Откуда ты знаешь, что это был крейсер?
– Я достаточно пошатался по Герметикону и уверен в своих словах, – огрызнулся Баурда. – Это был импакто. Старый, судя по очертаниям, ему лет двадцать, но на ходу. И с полным вооружением. Он шарахнул перед контрабандистом «хризантемой», даже тремя, и тот встал. А потом развернулся и последовал за импакто.
– Под конвоем?
– Да.
– Спорки вооружены лучше, чем ожидалось, – пробормотал Вандар, наливая себе стакан воды. – Надо же – импакто! Кто мог подумать?
Вооружение экспедиционного цеппеля было достаточно мощным, однако противопоставить восьмидесятимиллиметровым пушкам легкого крейсера Вандару было нечего. Если импакто решит атаковать, у них не будет и шанса.
– Баурда не был представлен экипажу, – холодно заметил Осчик. – Мы не знаем, кому принадлежит импакто.
– Кому, кроме спорки?
– Кому угодно! «Черный Доктор», контрабандист, импакто… Я начинаю думать, что Ахадир стал оживленным перекрестком. Не удивлюсь, если завтра-послезавтра мы выясним, что в сотне лиг отсюда действует сферопорт.
Вальдемар пытался держаться, но получалось с трудом. Последние слова он почти выкрикнул.
– Ты пошутил? Считай, что я посмеялся. – Вандар зло посмотрел на галанита. – Я думаю, импакто принадлежит местным спорки.
– Тогда почему он не принимал участие в ночной атаке? При поддержке с воздуха спорки вышибли бы нас из храма.
– Может, не успел, – перебил Осчика Вандар. – Может, не рискнул.
– Не рискнул? Ты сам сказал, что с крейсером нам не справиться.
– Но спорки тем не менее на нас не напали, – усмехнулся дунбегиец. – А что это значит? – Капитан весело оглядел собеседников. Судя по всему, он уже взял себя в руки, обдумал ситуацию, и пришел к каким-то выводам. – Есть мысли?
Баурда пожал плечами, показывая, что мыслить должно начальство, а его дело маленькое – разведка. Осчик же нахмурился, пытаясь сообразить, куда клонит дунбегиец, после чего выдал:
– Они не военные.
– И у них мало цеппелей, – высокомерно добавил Вандар. – Один или два на всю планету. Вот почему они боятся рисковать своим импакто – не хотят оставаться на Ахадире навсегда.
– Сомнительная гипотеза, – протянул Вальдемар.
– Сомнительные гипотезы преподают в галанитских религиозных школах, – грубо отрезал дунбегиец. – А мои выводы основаны на логике. На анализе поведения противника. И поскольку я прав, бояться нам нечего.
– То есть? – не понял Осчик.
Дунбегиец посмотрел на него, как на идиота.
– «Доктор» – новый цеппель с очень своеобразным силуэтом…
– Который похож на стандартный силуэт импакто, – догадался Баурда. И опомнился: – Извините, капитан.
– Ничего страшного, Дан, ты прочел мои мысли. – Вандар вернулся к галаниту: – Силуэт «Доктора» сильно смахивает на силуэт крейсера. Я уверен, что спорки видели нас, решили, что мы вооружены не хуже, и не рискнули связываться.
– А если рискнут?
– К чему ты клонишь, Вальдемар?
– Мы под серьезным ударом, Жак, нужно уходить.
– Мы пришли за Камнями и уйдем с Камнями.
– Если нам продырявят баллоны, мы вообще никуда не уйдем.
«Прикрикнуть на оборзевшего галанита? Можно. Осчик заткнется, но станет еще сильнее мутить воду, мотивируя свои действия исходящей от импакто угрозой. Да и Баурда… – Вандар бросил взгляд на разведчика и понял, что идея застрять на Ахадире игуасцу не понравилась. – И так же подумают все цепари…»
Стало быть, одним криком дело не решишь, нужны козыри. Необходимо объяснить команде ситуацию, предложить сравнительно безопасный выход из положения и… и напомнить о морковке.
– Я знаю, как ведет дела Компания, – медленно произнес Вандар, репетируя аргументы, с помощью которых ему придется убеждать команду. Баурда навострил уши. – Если контракт не выполнен, оплаты не будет. А контракт – это Камни.
Осчик открыл было рот, но тут же его захлопнул – спорить с этим заявлением бессмысленно. Компания любила вести дела жестко, и сейчас ее репутация играла против Вальдемара.
– Дан, – продолжил капитан. – Когда звери проголодаются?
– Уже проголодались, – тут же ответил Баурда. – Но они умны и сразу в ловушку не полезут, будут ждать до последнего.
– Когда?
– Надеюсь, этой ночью.
– Значит, и мы подождем.
– А если не выйдут? – поинтересовался Осчик.
Вандар тяжело посмотрел на галанита.
– Есть предложения?
– Нужно идти внутрь, – твердо ответил Вальдемар. – Ночью.
– Идите, – вежливо предложил Баурда.
– Что? – Осчик скривил губы. – Я…
– Не нужно так себя вести, Дан, – хмуро произнес Вандар. – Ты знал, на что подписывался.
– О мырах не знал. Иначе бы не подписался.
– Ты уже подписался, ты в деле, ты разведчик, и будешь делать то, что прикажут.
Пару секунд Баурда мрачно разглядывал решительные лица Вандара и Осчика, после чего сдался:
– Я – разведчик.
– Вот и хорошо. – Капитан заметно повеселел. – Кроме того, Дан, вас осталось всего двое, и всем понятно, что вышибить из храма тварей вы не сможете. Придется посылать менсалийцев.
– А они пойдут?
– Они тоже подписались.
И сидят сейчас внизу, в проклятом храме, а значит – полностью зависят от Вандара. Не понравится дунбегийцу поведение наемников – бросит их на Ахадире и улетит, с него станется.
«Мы все в ловушке. Вандара прижали спорки, Вандар прижимает нас, нам остается давить на мыров».
– Ты не просто разведчик, Дан, ты – охотник. Я уверен, ты сможешь придумать, как пройти внутрь и добраться до Камней.
– Будут жертвы, – предупредил Баурда.
– То есть ты знаешь – как?
– Способ только один.
– Вот им и воспользуйся, – предложил Вандар. И повернулся к Осчику: – Ничего не бойся, Вальдемар. Ты отправился в экспедицию, положившись лишь на мое слово, вот и продолжай верить – я добуду для тебя Камни.
– Пожалуй, – промямлил Осчик. – Но…

* * *

– Но как вы могли согласиться на его условия?! 
Вальдемар не имел права задавать этот вопрос, тем более – обвиняющим тоном, тем более – визгливым, срывающимся голосом. Не имел, но задал, потому что не сдержался. Потому что новость не просто ошарашила – она рухнула на Осчика каменной глыбой, в пыль рассыпав привычное мироустройство, впитанное Вальдемаром с молоком матери. По мнению Осчика, наглые требования возомнившего о себе дунбегийца должны были привести к единственно возможному ответу: сначала послать весточку, что Вандар добился своего, назначить встречу, захватить пирата и выпытать из него необходимую информацию. Потом убить. Цепарей много, одним больше, одним меньше… что значит эта пыль для величия Галаны? Ничего. 
Именно к таким действиям призывал Осчик в комментариях к своему докладу, не сомневался, что они будут одобрены, подбирал людей для предстоящей операции, а теперь… 
– Почему вы уступили?! 
– Собираешься оспаривать решение директоров-наблюдателей? 
– Нет! – опомнился, наконец, Вальдемар. – Конечно же нет! Просто… Просто неожиданно… Да! Как-то неожиданно… 
Последние слова Осчик промямлил, заискивающе глядя на помрачневшего деда. Пусть и двоюродного, но деда, родного, так сказать, человека. Необычайно важного человека, от слова которого зависят жизни и судьбы миллионов людей. И его, Осчика, жизнь и судьба. Кричать в присутствии Первердерея Мондалумчика, одного из могущественных директоров-наблюдателей Компании, не стоило никому, даже родственникам. 
– Простите меня. 
«Что он со мной сделает? Выгонит? Лишит всего и отправит мести улицы?» 
Однако дед решил сменить гнев на милость и ободряюще улыбнулся: 
– Все в порядке, Вальдемар, я прекрасно понимаю причину твоей несдержанности – сам был молод и горяч. И тоже считал, что глупо церемониться с каким-то там иностранцами. 
«Считал?» 
– И сейчас так считаю, – продолжил Мондалумчик, уловив изумление племянника. – Но прожитые годы научили меня осторожности, Вальдемар. Все эти уроды тупы и ленивы, их предназначение – служить нам, но нельзя забывать об их животной хитрости, порожденной инстинктом самосохранения. Поверь, Вальдемар, иностранцы тоже учатся и порой могут преподнести неприятные сюрпризы. 
Первердерей поднялся с кресла, взял в руку бокал с прекраснейшим индурханским коньяком – его аромат дурманил Осчика с самого начала беседы – и медленно прошелся вдоль вереницы окон. 
Галана была первым миром Герметикона, в котором стали строить небоскребы – высоченные, уходящие под облака башни, наглядно демонстрирующие подавляющее превосходство великой планеты. Бетонные исполины – число их уже приблизилось к тридцати – занимали весь деловой центр Бей-Гатара, важно поблескивали многочисленными глазами-окнами и казались Первердерею несокрушимой крепостью, надежным оплотом нового порядка, который следует установить в Герметиконе… Точнее – во Вселенной, поскольку настоящего галанита от термина «Герметикон» коробило. 
Мондалумчику нравилось разглядывать свою крепость с высоты птичьего полета, особенно сейчас, в конце лета, когда дующие с моря ветра разгоняют облака, и Бей-Гатар открывается во всей своей величественной красе. Когда видны не только небоскребы и расположенные за ними кварталы, но и вынесенный к морскому порту сферопорт: причальные мачты, дирижабли, самолеты и огромные океанские суда. 
Передовая наука и передовое производство – это Галана. Это ее мощь и это ее сила. И так будет всегда. 
Первердерей улыбнулся, на этот раз – своему городу, и вернулся в кресло. 
– Я изучил досье Вандара и счел его весьма хитрым человеком. Это так? 
– Вы не ошиблись, – склонил голову Осчик. – Дунбегиец весьма изворотлив. Единственный на моей памяти пират, который ни разу не попался. 
– И он наверняка подстраховался перед тем, как обратиться к тебе. Вложил информацию об Ахадире в запечатанный пакет и отдал доверенному человеку или оставил в банке, распорядившись переслать сообщение в… в представительство Астрологического флота, к примеру. Почему нет? 
– Зачем? 
– Затем, чтобы испортить нам жизнь, поступи мы по-твоему, – наставительно ответил Мондалумчик. – Вандар осознает ценность Ахадира и не мог не позаботиться о страховке. 
– А в чем ценность? – осмелился поинтересоваться Осчик. – Что особенного в этих камнях? 
– Как минимум то, что нам о них ничего не известно, а спорки им поклоняются, – рассмеялся Первердерей. – А если Камни и впрямь имеют отношение к Белому Мору, то их ценность невозможно осознать. Они превратятся в оружие, с помощью которого мы вернем Вселенную в нормальное состояние: все планеты будут подчиняться Галане, как это было во времена Инезирской династии. Только теперь – без императора. 
У Осчика вспыхнули глаза. 
Несколько мгновений он обдумывал слова директора-наблюдателя, после чего осторожно спросил: 
– Не кажется ли вам, что Белый Мор – оружие обоюдоострое? Кто гарантирует, что новая эпидемия не затронет Галану? 
– Молодость, молодость… – покачал головой Первердерей. – Нетерпеливая молодость… Капитана пытать, Белым Мором заражать… – Он мягко посмотрел на смутившегося Вальдемара. – Кто тебе сказал, что мы хотим уничтожить Вселенную? Чем мы тогда будем править? – И глотнул коньяка. – Для демонстрации достаточно уничтожить один мир, надежно оградив его от остальных. – Старик помолчал, после чего продолжил: – Ради этого мы можем немного потерпеть и удовлетворить притязания Вандара. Он хочет контролировать экспедицию? Назначим его капитаном. Жаждет денег – получит, полмиллиона цехинов – разумная цена за такое открытие. Если же он тебя раздражает, разберешься с ним потом, когда значение Вандара устремится к нулю. Но не раньше. 
– А если выяснится, что камни не имеют отношения к Белому Мору? 
– Я немного расстроюсь. 
– Вот видите! 
– Но все равно буду доволен результатом. – Мондалумчик подался вперед: – Потому что мы заполучим Ахадир. 
– Саму планету? 
– Именно. – Директор-наблюдатель вновь откинулся на спинку кресла. – Собственно говоря, Вальдемар, Камни лишь небольшой и приятный бонус. В первую очередь нас интересует собственно Ахадир, который мы собираемся изучить вдоль и поперек. Мы хотим, чтобы он принадлежал Компании. За Ахадир мы платим полмиллиона цехинов и заставляем тебя выполнять указания грязного пирата. За Ахадир. И ты… – Жесткий взгляд Первердерея обдал Осчика холодом. – И ты, Вальдемар, привезешь нам координаты. Вот твоя главная цель: координаты Ахадира. Ради них ты можешь жертвовать чем угодно и кем угодно, ради них мы простим тебе все. 
«А если не привезешь, мы сотрем тебя в пыль». 
Эту фразу Мондалумчик не произнес, но Вальдемар ее услышал. И поежился. И проклял тот час, когда согласился выслушать Вандара. 
«Но тот, кто не рискует, ничего не добивается!» 
Мысль, конечно, не новая, но она немного согрела перепуганного Осчика. И добавила ему храбрости: 
– Позволено ли мне будет знать, чем Ахадир важен? 
– А ты еще не догадался? 
Вальдемар сглотнул: 
– Нет. 
Первердерей тяжело вздохнул и, глядя за спину молодого собеседника, неспешно произнес: 
– Иногда меня по-настоящему сильно беспокоит будущее Галаны, Вальдемар, по-настоящему сильно. Твой вопрос нельзя списать на молодость, только на… – Однако добивать несчастного Осчика директор-наблюдатель не стал. Еще раз вздохнул и закончил: – Только на отсутствие фантазии. 
– Извините… – пролепетал Вальдемар. 
Но выслушивать вялую чушь внучатого племянника Мондалумчик не собирался, он был слишком увлечен своей речью: 
– Уже один тот факт, что на поверхности Ахадира приходят Знаки, должен был намекнуть тебе, Вальдемар, что планета необычайно интересна. Я бы даже сказал: чудовищно интересна. Ахадир связан с Пустотой! У спутника Ахадира, как говорят, есть собственный спутник, прекрасно видимый с планеты, что ставит в тупик астрологов. Ахадир полон загадок и тайн! Благодаря ему наши ученые смогут больше узнать о законах мироздания. Мы не просто обгоним всех остальных, мы оставим их в прошлом. Мы… – Директор-наблюдатель покосился на слушателя, понял, что Осчик не способен осознать перспективы, и добавил конкретики: – Что ты знаешь о Философском Кристалле, Вальдемар? 
– Только то, что он разгоняет кузель и астринг, – пожал плечами Осчик. – В его структуру я не вдавался, потому что не алхимик. 
– Не алхимик, но младший директор Департамента секретных исследований! – прогрохотал Мондалумчик. Вот теперь он по-настоящему разозлился. – И первое, что ты должен был сказать о Философском Кристалле: никто, кроме алхимиков Герметикона, не знает, как его выращивать! Никто! И ты обязан прилагать все силы, чтобы выведать для нас эту тайну! Обязан! 
– Извините… 
Первердерей вскочил на ноги. 
– Вонючие алхимики держат Вселенную за горло! Только им известен секрет Философских Кристаллов, только они поставляют их на рынок! И диктуют условия! Если бы Компания знала, как выращивать Кристаллы, стали бы мы, по-твоему, возиться с нефой и этими слабосильными уродцами – двигателями внутреннего сгорания? Нет, нет и еще раз нет! Мы способны создать кузель любого размера, поставить его в автомобиль, аэроплан, танк – куда угодно! Но проклятый Герметикон поставляет лишь большие Кристаллы и тем лишает нас прибыли! Вот для чего нужен Ахадир, Вальдемар: дать пинка нашим ученым. Возможно, на Ахадире у них получится то, что не получается на Галане. 
– На Ахадире выращивают Философские Кристаллы? – Осчик совсем растерялся. 
– Ученые говорят, что выращивание Кристаллов на обычных планетах невозможно. Но Герметикон их откуда-то берет, и мы считаем, что Ахадир поможет нам разобраться, что к чему. – Мондалумчик заметно успокоился: с лица сошла краснота, губы перестали кривиться, глаза потухли, и говорить он стал тише, без надрыва. – Возможно, Ахадир не единственная странная планета, возможно, есть и другие, на одну из которых наложил лапу Герметикон. Возможно, мы ошибаемся. Но Ахадир необходимо изучить! И ты, Вальдемар, должен указать нам его координаты. Если хотя бы одна из наших теорий верна, ты укажешь нам координаты будущего! 

Глава 11,
в которой Помпилио много говорит, Секач ругается, Осчик назначает время, а Старшая Сестра замышляет недоброе 

Путешествие под конвоем неведомого импакто продлилось недолго, примерно тридцать минут. За это время экипаж «Дедушки Джо» успел насладиться фирменной истерикой от Куги («Я не хочу умирать!»), выслушать гневную тираду Привереды («Мужчины! Сделайте что-нибудь!»), отмести идиотское предложение Рыжего («Давайте спрыгнем с цеппеля!») и смириться с неизбежным. Вышедший из машинного отделения Грозный сказал, что сопротивление бесполезно и единственный выход – вступить в переговоры с засевшими в импакто людьми. Короткое заявление едва не вызвало у Куги еще одну истерику, однако несколько жестких замечаний лысого заставили девушку взять себя в руки. В итоге Мон остался за штурвалом, Тыква и Рыжий составили ему компанию, синеволосая ушла рыдать в каюту, а Привереда и Грозный вернулись в машинное отделение.
Между собой почти не разговаривали – настроения не было. Еще пару часов назад они надеялись на счастливый исход, верили, что смогут отыскать работающую точку перехода и улететь с Ахадира, а сейчас… Сейчас они чувствовали себя примерно так же, как несколько дней назад, очнувшись в незнакомых горах и обнаружив сросшегося со скалой офицера. Или даже хуже, потому что навалились воспоминания, а вместе с ними, как и обещал Тыква, пришли проблемы.
– Машинное отделение! Самый малый!
– Понял! – рявкнул в ответ Грозный и покосился на понурившуюся Привереду. – Похоже, прилетели.
– Похоже, да, – безразлично согласилась девушка.
Грозный грустно усмехнулся, перевел взгляд на зачехленную бамбаду и патронташ, вздохнул, а после следующего приказа – «Стоп машина!» – заглушил кузель и направился к выходу, прикоснувшись на прощание к верной бамбаде. Прикоснувшись, но не взяв с собой. Люди с импакто наверняка начнут разговор с позиции силы, назовут экипаж «Дедушки» пленниками, и отдавать им оружие Грозный не собирался. Это противоречило его правилам.

К удивлению путешественников, крейсер отконвоировал «Дедушку» не к поселению, а в небольшую, густо поросшую лесом долину, посреди которой располагалась обширная поляна. На первый взгляд – девственно-чистая местность, однако, приглядевшись, путешественники заметили скрытые среди деревьев шалаши, бледные столбики дыма, сидящих у костров людей и поняли, что долина служила спорки временным лагерем. И приземление, соответственно, прошло в походных условиях: Тыква и Рыжий сбросили тросы, а находящиеся на земле люди привязали их к деревьям. Сразу после этого с импакто распорядились опустить «корзину грешника», и на борт «Дедушки» поднялась абордажная команда: десяток спорки, облаченных в стандартную цепарскую одежду и вооруженных пистолетами галанитского производства. Держались они достаточно вежливо, но жестко. Рядовые растеклись по узким коридорам «Дедушки», а командир прошел на мостик и, не забыв поздороваться, осведомился, сколько человек находится на борту. Лео Мон ответил, что весь экипаж собрался на мостике, и услышал короткое: «Если найдем кого-нибудь еще – расстреляем». Вопросы: «Кто вы?», «Почему нас задержали?», «Где мы находимся?», спорки проигнорировал. Объявил о задержании экипажа, посоветовал вести себя скромнее и предложил пройти к корзине.
На земле обхождение не изменилось. Руки не вязали, в спины не толкали, женщинам помогли выбраться из корзины. Но встречающий спорки предупредил сразу: «У нас очень плохое настроение. Если побежите – будем стрелять на поражение». Коротко и ясно.
Затем пленников отвели в палатку, предложили сдать имеющееся при себе оружие: «Включая маникюрные ножницы. Если обнаружим потом – расстреляем», и оставили. Рыжий попытался затеять бессмысленный разговор, но поддерживать его никто не стал. Девушки испуганно жались к Грозному, Мон мрачно уселся за стол и обхватил голову руками, Тыква же, насвистывая, блуждал по кругу, внимательно изучая скудную обстановку.
А еще через пять минут спорки пригласили Грозного «на беседу».
В белую палатку, разбитую в самом центре лагеря.
Сшитая из плотного, но тонкого кладарского шелка, она была ярким пятном, хорошо заметным и с неба, и с земли, а потому спорки пришлось постараться и соорудить над палаткой дополнительные навесы из веток. И этот факт говорил о том, что внутри Грозного ожидал главный, возможно, самый главный на Ахадире человек.
Женщина.
Пожилая, но не старая. Лет пятидесяти на вид, а значит, стоящая на пороге смерти – дольше спорки не жили. Высокая женщина, облаченная в белый, перехваченный золотым поясом плащ с капюшоном. Ее небольшое лицо было круглым, с маленьким, почти незаметным подбородком, скулы – широкими, а нос приплюснутым. Кожа, как и у большинства спорки, не была здоровой: шею и щеки покрывали маленькие красные язвы, а голову – большое серое пятно. Волос у женщины было мало – по пряди за каждым ухом, – и две тонкие косички едва доставали незнакомке до плеч. Из украшений лишь медальон на груди – оправленный в золото камень красного цвета. Весьма простой медальон, однако гордый взгляд женщины не оставлял сомнений в том, что она привыкла повелевать.
У дальней стены палатки стояли стол и два кресла. На столе Грозный заметил раскрытый блокнот, а возле ножки – зачехленную бамбаду и патронташ.
– Мы незнакомы, – холодно произнесла спорки. – Пожалуйста, назовите себя.
– Ты уверена? – чуть растягивая слова, спросил мужчина.
– Что?
– Ты уверена, что мы незнакомы? – Грозный без спроса прошел в глубь палатки, расположился в кресле и зевнул, едва прикрыв рот двумя пальцами. – Ты владеешь собой хорошо, но не идеально. Ты знаешь, кто я. И потому пригласила первым.
Женщина прищурилась, помолчала, то ли пытаясь сдержать гнев, то ли обдумывая новый план разговора, после чего тоже уселась в кресло и натянуто улыбнулась:
– Добрый день, мессер Помпилио.
Грозный кивнул:
– Теперь назови себя.
Фраза прозвучала мягко, но в то же время – приказом. Очень странно для человека, считающегося пленником, однако спорки приняла игру:
– Называйте меня Старшей Сестрой, мессер. Другого имени у меня нет.
– Пусть так. – Помпилио облокотился на стол и подпер рукой подбородок. – Увидев меня, ты удивилась.
– Вас считают погибшим.
– Уже?
– Что значит «уже»?
– С момента катастрофы прошло всего пять дней.
И вновь Старшая Сестра не сумела совладать с собой. Был ли в этом виноват пристальный взгляд адигена или же его слова – неизвестно, но факт остается фактом: на мгновение, всего лишь на одно мимолетное мгновение спорки удивленно вскинула брови. Но тут же вернула на лицо непроницаемое выражение.
– Если из Пустоты не вернулись сразу, из нее не возвращаются.
– Тоже правильно, – признал Помпилио. – Но меня удивляет скорость, с которой распространились слухи о моей смерти. Где ты была, когда мой пассер потерпел катастрофу?
Начало разговора осталось за адигеном, однако теперь Старшая Сестра взяла себя в руки, и пробить ее защиту стало почти невозможно.
– Вы были самым известным пассажиром исчезнувших цеппелей, мессер, – с улыбкой ответила она. – Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур, путешественник, командор Астрологического флота Герметикона, бамбадао, родной брат лингийского дара Антонио… Между прочим, Нестору пришлось постараться, чтобы убедить лингийцев в своей непричастности к вашему исчезновению. Лингийцы вас любят, Помпилио, все двенадцать даров заявили о готовности начать с Загратой войну.
– Им просто хотелось оккупировать богатую нефой планету, – любезно объяснил адиген. – Дядюшки весьма прагматичны.
– Пожалуй, – не стала спорить спорки.
И замолчала. Помпилио не возражал, и пауза продолжалась почти полминуты, в течение которых женщина лихорадочно искала тему для продолжения разговора.
– Это ваше оружие? – поинтересовалась она, кивая на бамбаду.
– Да.
– Почему вы оставили ее на цеппеле?
– Чтобы не отдавать твоим людям. – Помпилио заложил ногу на ногу. – Ты принесла ее, чтобы вернуть?
В переводе на общечеловеческий: я больше не пленник?
– Это ваше оружие, – кивнула спорки. «Да, вы больше не пленник». – Кстати, как ее зовут?
– «Три сестры Тау».
Еще один быстрый взгляд, после которого женщина поджала губы:
– Весьма необычно.
– У спорки есть легенда о трех необычайно сильных ведьмах, трех сестрах, живших давным-давно и много сделавших для своего народа, – объяснил Помпилио.
– Я слышала о ней.
– А я из нее стреляю. – Адиген вновь сменил позу: откинулся на спинку и чуть вскинул голову. – Полагаю, тебя не обрадовало мое появление на Ахадире, Старшая Сестра, но поверь: все вышло случайно. Неподалеку от Чурсы в Пустоте разыгрался странный шторм, в который угодили три цеппеля. Останки двух покоятся к северу отсюда, на третьем мы прилетели. Кроме того, во время шторма всех нас поразила амнезия…
– Вы ничего не помните?
– Теперь – помню, и думаю, что к остальным память тоже вернулась. Но я ничего не знаю о своих спутниках, и мне придется с ними поговорить.
– Удивительная история, – промямлила женщина. И тут же опомнилась: – А зачем вы хотите с ними говорить?
– Чтобы вновь познакомиться, – любезно объяснил адиген. – Нам предстоит долгий путь домой.
– Безусловно, – поколебавшись, ответила спорки.
– Но?
– Что «но»?
– Ты мне скажи, – весело предложил Помпилио. – Твои люди мрачны, словно покойный дядюшка забыл упомянуть их в завещании, твой крейсер открыл огонь, даже не попытавшись связаться с нами, а твое удивление вызвано не только тем, что нас считали погибшими: ты полагала, что увидишь на борту кого-то другого.
– Вы наблюдательны, мессер.
Ответа не последовало. К чему подтверждать очевидное?
Старшая Сестра поднялась с кресла, сделала пару шагов по палатке, остановилась и резко обернулась к адигену:
– Вы не удивились тому, что оказались на Ахадире.
– Я провел здесь несколько дней, привык.
– Эта планета – одна из самых больших тайн Герметикона.
– Рано или поздно до нее доберутся.
– Уже добрались.
– Сочувствую.
А вот эту реплику Помпилио произнес предельно серьезно, искренне, без тени улыбки. И Старшая Сестра оценила:
– Спасибо.
– Но если на Ахадир высадилась экспедиция Астрологического флота, я не смогу тебе помочь, – продолжил адиген. – Как ты уже заметила, я состою в нем на службе.
– Почему вы решили, что мне нужна ваша помощь?
– Я ошибся?
Спорки вздохнула. Она привыкла повелевать, привыкла быть главной, последней инстанцией, чьи слова не обсуждаются, а принимаются к исполнению, и совершенно потерялась в равном разговоре. К тому же лысый адиген оказался умен и просчитал все ее ходы.
– Астрологический флот не имеет отношения к происходящему, мессер. – Старшая Сестра поймала себя на мысли, что фраза звучит как доклад, но заставила себя продолжить: – И мне действительно нужна ваша помощь.
– Какая?
– Среди моих людей нет профессиональных военных.
– Странно, учитывая, что вы летаете на импакто, – заметил Помпилио.
– Мы умеем с ним обращаться, но настоящих боевых офицеров на борту «Неудержимого» нет. Нам никогда не приходилось воевать.
– Теперь придется.
Жестко, но точно. Теперь придется. А цеппель противника, как сообщали разведчики, очень похож на крейсер, и чем закончится противостояние – неизвестно.
– Мне нужен опытный офицер, способный спланировать сражение и одержать победу, – твердо произнесла спорки. – Я не могу отпустить эту экспедицию. Не имею права.
– А меня и моих людей?
– Я верю вашему рассказу, мессер. Вы не знаете, как попасть на Ахадир, и если вы согласитесь проделать обратный путь в запертой каюте, то и не узнаете.
Адиген кивнул с таким видом, словно услышал то, что ожидал, после чего деловито поинтересовался:
– Чья экспедиция?
– Пираты или галаниты: разведчики видели танк, который стоит на вооружении Компании.
– Сколько у них цеппелей?
– Один.
– Боевой?
– Судя по всему – да.
– Что они здесь ищут?
– Не знаю.
Ответ адигену не понравился:
– Но ты знаешь, где их искать, Старшая Сестра, то есть экспедиция привязана к конкретному месту. То есть они что-то ищут… или нашли что-то очень ценное. Зачем отрицать очевидное и сеять во мне сомнения? Пираты отыскали храм?
Женщина вздрогнула:
– Вы знаете о нем?
Помпилио рассмеялся:
– Я – путешественник, Старшая Сестра, и давно мечтал побывать на Ахадире. Пусть принесут вина. – Помпилио потер подбородок. – Рассказывай.
Спорки помолчала, проглатывая унизительную ситуацию, после чего негромко начала:
– Они пришли несколько дней назад… Нет… Все началось чуть раньше, еще до появления экспедиции. Мы потеряли Храм раньше – в него проникли дикие звери.
– Какие еще звери? – не понял адиген.
– Жестокие и очень сильные хищники – это все, что мы о них знаем. Они проникли в Храм и убили нескольких послушников. Началась паника, люди бежали, а когда пришли охотники, над Красным Домом уже висел цеппель экспедиции.
– Так это были их звери?
– Нет, – покачала головой спорки, – иначе враги покинули бы Ахадир еще до моего появления. Звери не позволили чужакам войти в Храм, и те стали ждать, когда они проголодаются. Прошлой ночью мои люди… атаковали Красный Дом, но… Атака не удалась. – Старшая Сестра хотела, чтобы ее голос звучал твердо, но чувства обуревали. – Мы потеряли много воинов.
Помпилио выдержал вежливую паузу, показывая, что разделяет боль спорки, и мягко поинтересовался:
– Почему ты не отправила в бой импакто?
– Почему вы решили, что я не отправила?
– Тебе до сих пор неизвестно, как вооружен экспедиционный цеппель. Это показывает, что в бой вы не вступали.
– Да, верно… – Старшая Сестра глубоко вздохнула, но призналась: – Воины атаковали Красный Дом вопреки моему приказу. Я планировала дождаться подкреплений, но наши враги… – И вновь – эмоции. Ненужные, вредные для лидера, мешающие, но куда же от них деться? – Вчера пираты уничтожили ближайший к Храму поселок. Погибли женщины… дети…
– Охотники отправились мстить, – понял Помпилио.
– Да.
Адиген побарабанил по столешнице пальцами.
– Экспедицию возглавляет умный человек, Сестра. Он спровоцировал твоих людей.
– И поэтому мне тоже нужен умный человек. Умный, опытный офицер. – Женщина вернулась в кресло и посмотрела Помпилио в глаза: – Вы мне поможете?
– Ты понимаешь, что это будет воздушный бой?
– Понимаю.
– А поскольку «Дедушка Джо» к войне не приспособлен, тебе придется рискнуть «Неудержимым».
– Понимаю.
– Это твой единственный цеппель?
– Есть и другие, но они не вооружены и сейчас находятся за пределами Ахадира.
– Угу… – Адиген улыбнулся. – Теперь самое главное: тебе придется довериться мне.
– Сейчас вы путешественник, мессер, но я знаю, что вы окончили академию и служили в лингийском военном флоте.
– Да… было. – Пальцы пробарабанили короткий, похожий на марш мотивчик. – Я принимаю твое предложение, Старшая Сестра. Но прежде хочу переговорить со своими людьми.
– Зачем?
– Во-первых, среди них могут оказаться полезные в бою люди. А во-вторых… – Помпилио прищурился. – Когда появились звери?
– Пять дней назад.
– Одновременно с нами.
Брови Старшей Сестры поползли вверх.
– А в трюме одного из пассеров я видел шесть больших пустых клеток. Ты следишь за ходом моих мыслей?
– Я начинаю верить в совпадения… – Женщина покачала головой: – Кого привести первым?
– Девушку, но не спорки. И подбери мне слугу. Это должен быть положительный, надежный и трудолюбивый человек. Пусть он перенесет вещи в мою каюту на «Неудержимом». И где вино?

Привереда была уверена, что следующей вызовут ее. Не знала, не догадывалась, а была уверена – так подействовал на девушку взгляд Грозного. Спокойный, невозмутимый взгляд человека, полностью контролирующего ситуацию. Грозный – единственный из всех, – не испытывал никакого страха, пошел на допрос, как на прогулку, и Привереда поняла, что мужчина абсолютно точно знает, что нужно делать. Поняла, что Грозный сумеет договориться с похитителями, а раз так, она – следующая, поскольку есть соглашение.
И не ошиблась.
Путь в белую палатку девушка проделала неспешно, с гордо поднятой головой, изо всех сил стараясь держаться с достоинством, как Грозный. Привереда твердила себе, что обязана сохранять спокойствие, ни в коем случае не проявлять эмоции, но… Но сорвалась, едва оказавшись в палатке.
– Ой! – И мгновенно превратилась в растерянную девчонку.
Потому что вместо ожидаемых спорки ее встретил Грозный.
Один.
Мужчина развалился в кресле, держа в руке бокал, и дружелюбно смотрел на Привереду. Охранники которой мгновенно покинули палатку.
– Представляешь, местные абсолютно не умеют обращаться с вином! Я распорядился доставить красное, так оно оказалось холодным. – Грозный кивнул на стул: – Присаживайся.
Второй бокал тоже наполнен, этикетка на бутылке оказалась незнакомой, однако на вкус вино превосходило большинство тех сортов, что девушке доводилось пробовать.
– Это фехтийское, – сообщил мужчина. – В Герметиконе оно почти неизвестно, поскольку люди брезгуют винами спорки.
Мысль, что к винограду прикасались покрытые язвами руки нечистых, едва не заставил Привереду отказаться от угощения, но уже в следующий миг она поняла, что проявленная слабость не добавит очков.
– Почему ты на особом положении? – поинтересовалась девушка, возвращая бокал на стол.
– Потому что местная королева, которую называют Старшей Сестрой, знает, кто я.
– У тебя хорошо получается с женщинами.
На мгновение глаза Грозного сузились, однако веселому тону он не изменил:
– Меня зовут Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур. Я из рода даров, поэтому обращаться ко мне нужно мессер. Как твое имя?
– Ты вспомнил?
– Ты тоже.
– Я…
– Перед тем, как спорки открыли огонь, я находился в машинном отделении. Мон, Тыква и Рыжий – на мостике, а ты и Куга – где-то в цеппеле. Я видел тебя после – на тебе лица не было.
– Нападение…
– Нападение ни при чем. – Адиген не позволил себя перебить. – Как я успел убедиться, ты весьма хладнокровная девушка и должна была держаться тверже. Посему я сделал следующие выводы: во-первых, ты как-то связана с Кугой, во-вторых – память к тебе вернулась, но тебе не понравилось то, что ты вспомнила.
«Да, не понравилось! Не нравилось уже тогда, до катастрофы. А теперь, поняв, как хорошо жить без проклятого груза, не нравится еще больше! Но что мне делать?»
– Как тебя зовут?
– Ты уверен, что нас не подслушивают?
– Я – бамбадао, и обладаю весьма тонким слухом. – Голос адигена стал чуть холоднее. – Как тебя зовут?
– Марина Милль, – сдалась Привереда. – Если тебе интересно, я простолюдинка.
– Неинтересно, – повел рукой Помпилио, словно проводя невидимую черту. – Мне интересна ты, а не твое происхождение. Я хочу знать, что связывает тебя с Кугой?
«Разумеется, хочешь. Но как ты воспримешь правду? Как отнесешься к тому, что ненавистно мне самой? Как?»
– Наш союз в силе? – хрипло спросила девушка.
Ей жутко хотелось вина, хотелось напиться в хлам, забыть обо всем, но… Но к бокалу она не прикасалась. Ее память, ее жизнь, и ей держать ответ.
– На тех условиях, на которые мы договаривались, – подтвердил адиген.
– Настоящее имя Куги – Белла дер Жос. – Марина судорожно вздохнула и призналась: – Это я сделала ее психопаткой.
И робко посмотрела на Помпилио.
– Была причина? – светским тоном осведомился тот.
– Меня для этого наняли, точнее… Не для этого. Конечно же, не для этого, просто… Так получилось. Все пошло не так, как было задумано.
Слова путались, мысли разбегались. С чего начать исповедь? О чем говорить в первую очередь? В памяти столько дерьма, что говорить вообще не хочется, но надо…
К счастью, Помпилио умел вести диалог с растерянными людьми.
– Дер Жос… – протянул он, словно пробуя имя на вкус. – Белла – адигена?
– Да, – подтвердила девушка. – Ее отец, профессор дер Жос – капризный, увлекающийся и страстный человек. И, наверное, эксцентричный. Он без памяти влюбился в Элеонор, дочь богатого купца с Куги и женился на ней.
– Весьма нехарактерный поступок.
– Главной страстью профессора всегда была наука, условности его не волновали.
– То есть он жил вне общества?
– Практически. – Марина помолчала. – О детстве и юности Беллы я знаю мало. Она получила хорошее образование, много читала, но была довольно застенчива. И очень мало общалась со сверстниками.
– Профессор ее прятал, – понял Помпилио. – Скрывал, что ребенок оказался гипнотом. Наверное, стыдился.
– Белла – очень сильный гипнот, – вздохнула Марина. – Когда дер Жос узнал о способностях дочери, он стал целенаправленно развивать их. Профессор прятал дочь не от стыда, просто все свое время она посвящала работе.
– А он ее исследовал.
– Да, это так. – Девушка все-таки сделала маленький глоток вина – оно прибавляло уверенности, но тут же вновь отставила бокал. – Люди мало знают о природе гипнотических способностей спорки, а те не спешат делиться знаниями. Дер Жос написал несколько статей, монографию, а потом… Потом его заметили верзийские дары и предложили необычайно интересный для исследований объект.
– Мыров, – жестко произнес Помпилио.
– Откуда ты знаешь? – удивилась девушка.
«Еще один вывод, дорогуша: обычные зверюги не смогли бы остановить хорошо подготовленную экспедицию».
– Догадался, – усмехнулся адиген. – Ведь мыры тоже гипноты.
– Да, понимаю. – Марина отвела взгляд, но рассказ продолжила: – Верзийцы хотели научиться управлять мырами. Профессору предоставили научный центр, животных и неограниченные средства. Он с головой окунулся в работу, придумал несколько методик, но у Беллы ничего не получалось – мыры не шли на контакт, не поддавались. Дер Жос увлекся не на шутку, плодил теории и методики, не сомневался, что они должны работать, но за провалом следовал провал. И тогда профессор понял, что проблема заключается в дочери – она слишком чиста для хищников. Мыры ее не понимали, а поскольку ментальная связь зависит от эмоций и чувств, то все методики летели в помойку. Дер Жос понял, что если хочет добиться успеха, Беллу следует изменить.
– И на сцене появилась ты, – тихо проронил Помпилио.
Он ее осуждает? Марина покраснела.
– Я мошенница и дрянь, но я никогда не поступила бы со своим ребенком так, как дер Жос.
– Не зарекайся.
– Теперь я знаю точно.
– Тогда почему согласилась?
– Потому что была дурой.
– И?
Да уж, настоящего адигена не обманешь. Или это Грозного не обманешь? Точнее, Помпилио Чезаре… Как там его дальше?
Марина дернула плечом:
– Полная амнистия и пять тысяч цехинов против двадцати лет в верзийской тюрьме. Выбор очевиден.
Искренний ответ понравился адигену. Комментировать его Помпилио не стал и мягко попросил:
– Продолжай.
Именно попросил, а не приказал.
– Меня представили Белле, сказали, что я буду помогать в исследованиях и… И я стала… – Марина закрыла глаза. – Я учила Беллу быть жестокой. Думать только о себе. Учила получать удовольствие от силы.
– Учила быть мыром.
– Да.
– Получилось?
– Дер Жос назвал свою методику «Универсальный ключ», – тихо ответила Марина. – Который сработал сразу, как только он оказался в нужных руках. Мыры признали Беллу лидером.
– Поразительно.
– Но это уже была не Белла. – Девушка закусила губу. – Я сделала из нее чудовище.
– Ты и ее отец… – Помпилио прищурился. – Он жив?
– Нет.
– Кто предложил его убить?
Вопрос был задан мягким, дружеским тоном, что нивелировало его жесткий смысл. Умело задан, в расчете на машинально вырвавшийся ответ, но Марина не попалась на удочку.
– Чтобы установить нужный уровень доверия, мне пришлось влюбить Беллу в себя, – честно ответила девушка. – Но чувства гипнота похожи на волну – накрывают с головой. Через два месяца после знакомства мы стали одним целым, одним человеком, получающим удовольствие от связи «половинок»… – Марина посмотрела Помпилио в глаза. – Я не оправдываюсь, я не помню, кто предложил убить профессора, потому что это было нашим общим решением.
Потом, потеряв память, она стала собой. Забывшей все, но собой. Освободилась от чувств Беллы, стала жить своим умом, а теперь ужасалась тому, что натворила.
Марина была искренна, а потому адиген не стал давить дальше. Он кивнул, словно говоря: «Я понимаю», и протянул:
– Значит, в храме действительно засели мыры…
– В каком храме?
Прежде чем ответить, Помпилио разлил по бокалам остатки вина и сделал маленький глоток.
– Как выяснилось, на Ахадире находится самое главное святилище спорки – храм Красных камней Белого. Именно он стал целью экспедиции.
– Какой экспедиции?
– Которую нам предстоит уничтожить.
– Я ничего не понимаю. – Марина беспомощно посмотрела на адигена.
– Это нормально. Подробности обсудим позже, пока слушай и запоминай, накапливай информацию, ты это умеешь. – Помпилио подался вперед и резко понизил голос: – Спорки планируют уничтожить экспедицию, поскольку не хотят, чтобы координаты Ахадира стали всем известны. Мы же попали на планету случайно, поэтому Старшая Сестра обещает нас отпустить.
– Но ты ей не веришь.
Девушка еще не до конца пришла в себя, однако слова Помпилио заставили ее собраться.
– Ты хорошо меня изучила.
– Я старалась.
– Старания мало, нужны способности. Именно поэтому я заключил с тобой союз: ты хороша.
– А ты всегда знаешь, что нужно. Поэтому я с тобой.
Адиген усмехнулся, но это была единственная реакция на лесть.
– Я не верю спорки, потому что Старшая Сестра забыла сказать, какой сейчас год.
– Это пароль? – попыталась пошутить девушка.
– У нее был блокнот, что-то вроде дневника. Во время разговора он лежал на краю стола, но у меня хорошее зрение, и я видел проставленную дату. Боюсь тебя огорчить, Марина, но для нас шторм продолжался гораздо дольше, чем несколько минут.
– Сколько? – прошептала девушка.
– Со дня катастрофы прошло полтора года.
– Не может быть!
– В Пустоте возможно все.
– Может, она специально показала тебе дневник?
– Для чего? – быстро спросил адиген.
– Не знаю.
– Значит, не специально. – Помпилио вновь усмехнулся. – К тому же Сестра поведала мне о напряженности, что возникла между моим братом и Нестором, а такие вещи за несколько дней не разрешаются.
– Полтора года… – прошептала девушка. До нее еще не дошел весь смысл произошедшего. – Что же это был за шторм?
– Сильный. Но я предлагаю оставить эмоции и сосредоточиться на главном: я собираюсь покинуть Ахадир и набираю помощников. Ты со мной?
Покинуть? Полтора года? Помощники? Я принимала участие в убийстве адигена. Его брат и какой-то Нестор. Спорки нельзя доверять. Полтора года… Сосредоточиться!
– Ты со мной? – с напором повторил Помпилио.
– Я тебе нужна?
– Да.
– А ты всегда знаешь, что делать. – Девушка вцепилась мужчине в руку. – Вытащи нас отсюда. Я с тобой.
– На каких условиях?
«О чем он говорит?»
Однако та часть Марины, что не поддавалась эмоциям, часть, закаленная в Омуте и умеющая оставаться холодной в самые напряженные моменты, эта часть уже приготовила ответ:
– Ты отпустишь меня и Беллу.
– Хочешь остаться с ней? – удивился адиген.
– Только я могу ее сдерживать. – Девушка одним глотком допила вино. – Я сделала из Беллы чудовище, и я пройду свой путь до конца.
– Твое решение, – кивнул Помпилио.
– Даешь слово?
– Даю.
– Тогда поговорим о делах. У тебя есть план?
– Чтобы покинуть планету, мне нужен цеппель, координаты работающей точки перехода и астролог.
– Совсем немного.
– Но главное – нужны помощники, готовые исполнить любой мой приказ.
Это был тот самый Грозный – умный, знающий, что делать, и уверенный. Сейчас у него нет ничего, кроме желания, энергии и ума, но этого достаточно, чтобы заполучить все, что ему нужно. Тот самый Грозный. Их вождь, их адиген.
– Я с тобой, Помпилио, – прошептала Марина. – И тебе это известно.

– Ничего не знаю, – недовольно ответил Тыква.
– Да ладно! – продолжил Рыжий. – Во всех портовых кабаках только и говорят о том, что спорки – людоеды. А Герметикон помалкивает, поскольку ведет с нечистыми прибыльные дела.
– Чушь!
– Я повторяю то, что слышал.
Ему все же удалось начать разговор. Сначала поверхностный, ни о чем, вызванный простым желанием «заболтать» таящийся внутри страх, он постепенно перерос в обсуждение захватчиков, и тут Рыжий развернулся вовсю.
– Хочешь обидеть Тыкву или Кугу? – поинтересовался Мон.
– Пытаюсь понять, где сейчас Привереда и Грозный.
– Грозный вывернется, – уверенно произнес Тыква. – Он из тех людей, у которых ветер дует в ту сторону, куда указывает их флюгер, а не наоборот.
– Но Рыжий не отказался бы увидеть лысого в котле, – хмыкнула синеволосая. – Он ненавидит Грозного.
Рыжий понял, что отпираться глупо, и осклабился:
– Не люблю, когда мною командуют.
– Ты вообще никого не любишь.
– Что ты обо мне знаешь?
– А для чего ты завел разговор о людоедах?
– Потому что мерзавец, – подал голос Тыква.
– Как ты меня назвал?
– Как ты заслуживаешь!
– Повтори! – Рыжий развернулся к спорки и набычился.
– Не запомнил с первого раза? – Тыква вскочил на ноги.
– Пожалуйста, не надо! – взвизгнула Куга.
И опоздала буквально на секунду.
Рыжий выдал отличный «выстрел» левой. Кулак влетел Тыкве под вздох, однако цели своей Рыжий не добился: спорки устоял и ответил весомым ударом в подбородок.
– Остановитесь!
Коленом в пах и тут же – прямой в голову. Короткий, резкий и очень сильный. Поставленный удар.
Рыжий рухнул на пол.
– Убью! – заорал Тыква, но на нем уже повисли ворвавшиеся спорки. – Убью!
– Скотина!
– Тварь!
Матерящегося Тыкву выволокли из палатки. Куга разрыдалась, уткнувшись лицом в грудь Мона, а поднявшийся с земли Рыжий сплюнул кровь и бросил вслед:
– Урод.
Затем повернулся к синеволосой:
– Нужно поговорить.
– Не хочу.
– Не лезь к ней!
– Сам не лезь, старик.
– Хочешь еще и со мной подраться?
– Он не станет, – неожиданно жестко бросила Куга, наградив Рыжего злым взглядом. – Ему достаточно моего слова.
Пару мгновений тот буравил синеволосую взглядом, затем пробурчал неразборчивое ругательство, отошел в дальний угол палатки, уселся на землю и принялся стирать с лица кровь.
– Ловко ты его отбрила, – с уважением произнес Лео.
– Я испугалась.
– Так я и поверил. – Капитан добродушно посмотрел на девушку.
– Что?
– То, что слышала, красавица, то, что слышала. Ты играешь здорово, но со мной этот фокус не пройдет. – Лео склонился к уху синеволосой. – Я знаю, кто ты. Я летел на Чурсу, чтобы встретиться с тобой.
Мон так и не понял, сумел ли он удивить девушку. Куга не вздрогнула, не изменилась в лице и следующую фразу произнесла ровным голосом:
– В таком случае, ты должен знать четыре волшебных слова.
– Все верят Умному Зуму.
Белла кивнула, подтвердив, что приняла пароль, и осведомилась:
– Надеюсь, ты не потерял аванс?
Рыжий бросал на шепчущихся сокамерников заинтересованные взгляды, но молчал и не делал попыток приблизиться. Со стороны это могло показаться странным, однако Лео догадался, что Белла продемонстрировала спутнику свое истинное лицо.
– Сначала поговорим о товаре. Зум сказал, что речь идет о редких и опасных зверушках, а при тебе, как я заметил, нет даже комнатной собачки.
– Мои питомцы бродят по Ахадиру.
– Или погибли в катастрофе.
– Я видела пустые клетки. Они сбежали.
– В таком случае, ты должна их найти, – предложил капитан. – Нет зверушек – нет сделки. А есть лишь недовольный Зум.
– Не надо меня пугать.
– Я посредник, красавица, я никого не пугаю и не занимаюсь насилием. Я просто советую тебе отыскать товар, пока Умный Зум не решил, что ты его обманываешь.
– Мы в самой глухой дыре Герметикона, – напомнила девушка.
– У Зума очень длинные руки, – убежденно ответил Мон. – Если потребуется, он дотянется и до Ахадира…

– С какой целью ты устроил эту идиотскую выходку? – вальяжно поинтересовался Помпилио, разглядывая насупленного Тыкву. – Неужели вы с Рыжим затеяли побег?
– Нет, – хмуро ответил спорки, посасывая разбитую губу.
– А вот охранники, если тебе интересно, подумали именно так. И мне пришлось убеждать их, что ты не кретин.
– Я не кретин, мессер.
– А я не люблю заниматься ерундой.
– Я не кретин, мессер.
– Можешь представить доказательства?
Спорки покрутил побитой головой, бросил на адигена виноватый взгляд, но ответил твердо:
– Я сорвался, виноват. Но Рыжий в последнее время ведет себя отвратительно. Я думаю, он вспомнил прошлое.
– Мы все вспомнили, – легко произнес Помпилио. – Не так ли?
Он представился спорки, едва того ввели в палатку. Тыква ждал, что адиген потребует ответить тем же, однако Помпилио затеял разговор о драке, и лишь сейчас вернулся к самой интересной теме.
– Ты ведь вспомнил себя?
– Да.
– Я слушаю.
Спорки помялся:
– Прежде, мессер, я прошу вас дать слово, что вы сохраните полученную от меня информацию в тайне.
На лице адигена появилась скука.
– Дай угадаю: речь идет о жизни и смерти?
– О моей жизни, – уточнил спорки.
– Что ты натворил?
– Принял присягу. – Тыква посмотрел Помпилио в глаза. – Меня зовут Ллойд Чизер, майор верзийской жандармерии. Секретный агент, работаю в Омуте.
Каблуками он не щелкнул, этого не требовалось, да и сам рапорт прозвучал приглушенно, только для адигена, однако прозвучал веско.
– Ну что же, Ллойд, мне категорически не хватает честных людей, и я рад, что ты из их числа. – Помпилио сделал приглашающий жест: – Присаживайся.
Чизер уселся в кресло, и тут же поинтересовался:
– Если не ошибаюсь, Линга и Верзи находятся в дружеских отношениях?
– Во всяком случае, находились.
– Вряд ли за пять дней что-нибудь изменилось.
– За полтора года, Ллойд. Нас долго мотало по Пустоте.
Чизер вздрогнул.
– Разве такое может быть?
– Глупый вопрос, Ллойд. Это уже произошло.
Помпилио ждал продолжения расспросов, однако жандарм сумел удивить адигена. Чизер поморщился, словно услышал неприятную, но заурядную новость, и вернулся к делам:
– В настоящий момент нужно обсудить куда более важные вопросы, мессер. Вы знаете, что в нашу компанию затесались преступники?
Этот вопрос волновал жандарма намного больше, чем непонятно куда исчезнувшие полтора года.
– Догадываюсь, – хмыкнул адиген и пояснил: – Я только что разговаривал с Мариной Милль. Она была искренна.
– Трудно поверить, учитывая ее репутацию.
– Люди меняются.
– Что она вам наплела?
– Держи себя в руках, Ллойд.
– Извините, мессер. – Чизер нахмурился. – Но вы должны знать: Марине нельзя верить. Она превосходная актриса и обвела вокруг пальца множество людей.
– Авантюристка? – прищурился адиген.
– Была. Сейчас она замешана в деле с убийством. Она совратила дочь профессора дер Жоса и…
– У меня есть основания считать, что все не так очевидно, Ллойд, – вежливо произнес Помпилио. – Белла дер Жос далеко не праведница.
– Вы попали под обаяние Марины. – Чизер вздохнул. – К сожалению, так часто происходит с людьми, плохо представляющими, на что способны мошенники Омута.
– Я ищу способ выбраться с Ахадира, Ллойд, – жестко бросил Помпилио. – Это весьма сложная задача, и я вынужден идти на компромисс.
А вот теперь удивился жандарм:
– Разве вы не договорились с местными спорки? Я думал, ваше имя…
– У меня есть основания не доверять местным спорки.
По взгляду адигена Чизер понял, что дело серьезно, и подобрался:
– Все плохо?
– Вспомни, где мы находимся.
Короткий вопрос, короткий ответ, немного умственных усилий, и Ллойд докопался до сути проблемы:
– Спорки намерены сохранить тайну Ахадира?
– Именно.
– И не отпустят нас?
– Я уверен.
Во время путешествия Чизер не раз убеждался в том, что спорить с Грозным глупо. А теперь, узнав, что их вожак происходит из рода лингийских даров, потерял последние сомнения в превосходстве Помпилио.
– У вас есть план, мессер?
– Да.
На мгновение глаза жандарма вспыхнули, но уже в следующий миг Чизер спустился с небес на землю:
– А у меня – приказ.
– Ты должен арестовать Марину и Беллу?
– Не все так просто… – Ллойд помолчал. – Вы много путешествовали, мессер, и знаете, что такое мыры. Понимаете, насколько они опасны.
– Понимаю, – негромко отозвался Помпилио, делая глоток вина. – Понимаю.
– Мыры не поддавались приручению, но дер Жос отыскал «Универсальный ключ», с помощью которого можно взломать любую голову, даже голову животного, – жарко продолжил жандарм. – Вы отдаете себе отчет в том, какое страшное оружие находится сейчас в распоряжении Беллы дер Жос и Марины Милль? – Чизер сжал кулаки так, что хрустнули суставы. – Я служу Верзи, мессер, но если жандармерия дотянется до открытия профессора, Герметикон вздрогнет. Это открытие должно исчезнуть.
– Ты хочешь их убить, – тихо произнес адиген.
– Мне приказали их арестовать, мессер, но я считаю, что это неправильно. Они должны умереть. Я не хочу брать на себя ответственность и отдавать людям «Универсальный ключ». Как только он попадет в плохие руки, начнется вакханалия.
– Нарушение приказа – серьезное преступление, майор Чизер.
– Я готов пойти под суд, мессер.
Его взгляд не оставлял сомнений – пойдет. Потому что убежден в своей правоте. Потому что верит в то, что «Универсальный ключ» должен исчезнуть. Потому что он так решил. Давно решил, еще до того, как потерял память. И, может быть, именно поэтому Чизер наслаждался своей амнезией.
– А как насчет того, чтобы рискнуть жизнью, Ллойд? – осведомился Помпилио.
– Что вы имеете в виду?
Адиген выдержал короткую паузу.
– Я не доверяю Белле с того момента, как выяснил, что она гипнот.
– Я думал, вы подозреваете меня.
– С тобой я не спал.
– Понимаю, мессер.
Помпилио кашлянул.
– Когда Марина рассказала мне о мырах, я понял, что с Беллой необходимо распрощаться. – Адиген помолчал. – Мой план предусматривает отвлекающий удар.
– Вы хотите отправить Беллу в храм? – догадался Чизер.
– Да.
Несколько секунд Ллойд пристально смотрел на Помпилио, после чего поинтересовался:
– И?
– В храме ты можешь делать с Беллой все, что заблагорассудится.
– А Марина?
– Она не умеет работать с мырами, ничего не знает об «Универсальном ключе» и нужна мне на борту.
– Зачем?
– Затем, Ллойд, что я собираюсь захватить переполненный вооруженными спорки крейсер, опираясь лишь на свой ум и трех помощников, двое из которых вызывают у меня серьезные сомнения, – объяснил Помпилио. – Я не отдам Марину, она мне нужна.
– Вы ей верите?
– Она хочет домой.
Чизер кивнул и с грустью протянул:
– А мне, значит, придется застрять на Ахадире…
– Это твой выбор, Ллойд. Что же касается меня, я с удовольствием включу тебя в команду.
Почти минуту жандарм обдумывал предложение адигена. Взвешивал на весах свою душу, спрашивал, сможет ли жить дальше, не сделав то, что решил. И нашел ответ.
– Я обязан лично устроить смерть Беллы дер Жос, мессер.
– Почему?
«Почему?»
А действительно – почему? Почему бы просто не выполнить приказ? Почему нужно рисковать? Ради кого? Семьи нет, детей нет, есть только служба и поцелуй Белого Мора, который навсегда сделал его нечистым. Почему нужно отказываться от билета домой, что предлагает щедрый адиген?
Только ради себя.
Ибо в жандармерию Ллойд Чизер пришел по собственной воле, искренне веря, что мир можно сделать лучше. И с преступниками боролся по велению совести. Отстаивал Закон, в правоте которого был убежден. А убеждения – вещь серьезная.
– Помните, после смерти Свечки вы спросили, чем я лучше? – тихо произнес Чизер. – Тогда я не нашел ответа, мессер. А вот сейчас – да. Я обязан убить Беллу, уничтожив тем самым «Универсальный Ключ». Это правильно. Это необходимо сделать, мессер. Мне жаль.
– Это мне жаль, Ллойд, – не стал скрывать Помпилио, протягивая жандарму руку. – Но я горжусь нашим знакомством. Ты – настоящий и честный человек.

* * *

О чем, а самое главное – как Вандар говорил с Секачом, Осчик так и не узнал. Не потому, что не захотел – Вальдемар с удовольствием послушал бы перепалку взбесившихся пиратов, – но капитан запретил. Сказал, что менсалийцы люди особые, к ним нужен подход, и выставил галанита из кают-компании. Подслушивать под дверью Осчик не стал – в коридоре ошивался Баурда, – ушел в свою каюту, а когда мимо двери протопали ругающиеся наемники, высунулся и улыбнулся Вандару:
– Как все прошло?
– Отлично! – Капитан был красен, зол и отвечал рублеными фразами. – Секач выделит ребят, но требует, чтобы твои галаниты приняли участие в охоте.
А вот это предложение Осчику не понравилось:
– Моих людей всего восемь, и они обладают техническими знаниями…
– В задницу технические знания, чтоб меня манявки облепили! – Спорить или уговаривать Вальдемара Вандар не собирался. – Спускайся вниз, найди Дабурчика и прикажи ему выделить четверых ребят. И поторопись: через час я подниму цеппель на безопасную высоту.
В любое другое время наглое поведение капитана заставило бы Осчика затрястись от ярости, возможно, привело бы к скандалу, но только не сейчас. Вольно или невольно тупой дунбегиец подыграл галаниту, и не воспользоваться неожиданным подарком Вальдемар не мог. Но и виду, что приказ его обрадовал, Осчик не показал:
– Ты ведь знаешь, как я ненавижу «корзину грешника». Можно вызвать Дабурчика сюда?
– Один час! – рявкнул Вандар, и отправился по своим тупым дунбегийским делам.
– Я постараюсь! – крикнул вслед Осчик, и бросился к корзине.
Там пришлось подождать, поскольку Секач и Баурда уже отправились вниз, и в храме Вальдемар оказался лишь через двадцать минут. Переговорил с капралом Дабурчиком, обрисовал ему ситуацию, отдал необходимые приказы и спешно вернулся на цеппель, успев, если можно так выразиться, вскочить на подножку – когда корзина была на полпути к кораблю, Вандар отдал приказ набирать высоту.
Оказавшись на борту, Осчик сходил на мостик, послушал, как злой капитан наполняет переговорные трубы отборной нецензурщиной, улыбнулся: «Недолго тебе осталось», и направился в кают-компанию, где, как и ожидал, повстречал Хеллера.
– Привет.
– Добрый вечер, синьор Вальдемар, – негромко отозвался Петер, стараясь не смотреть галаниту в глаза. – Выпьете?
И вскрыл бутылку бедовки.
Пойло, которым непритязательные пираты забили бар «Черного Доктора», вызывало у Вальдемара отвращение. Осчик привык к дорогим напиткам, не к индурханскому коньяку, разумеется – это для элиты, но и не к той бурде, что вливали в себя тупоголовые пираты. Особое предпочтение галанит отдавал сиберским красным винам, но подозревал, что название этой замечательной местности Хеллеру незнакомо.
– Нет, Петер, не стану, – вежливо отказался Осчик. – Да и не время сейчас…
– Немного выпивки еще никому не вредило, – усмехнулся Хеллер, поднимая стакан с бедовкой. – Ваше здоровье.
Но даже голову в сторону галанита старпом не повернул. Выпил, крякнул, после чего от души рыгнул. По кают-компании пополз тяжелый сивушный запах.
– Как дела, Петер? – очень тихо спросил Вальдемар.
– Я разговаривал с людьми.
– Что они говорят?
– Разное.
– Потрясающе пустой ответ.
Старпомом налил себе еще полстакана, но Осчик не позволил Петеру выпить. Сдавил ему руку, заставив вернуть стакан на стол, и зло поинтересовался:
– Что происходит?
Неужели ублюдок струсил?
– Я с Вандаром четырнадцать лет, вот что, – тихо, но не менее зло ответил старпом. – Четырнадцать!
– Не ори.
– А теперь я его, получается… Я его… – Хеллер сбросил руку галанита и залпом выпил очередную дозу. – Я его, получается, предаю…
Нет более омерзительного зрелища, чем пускающий сопли пират. Подлый пират, надо добавить, гнилой и беспринципный. Осчик прекрасно знал об этой особенности моральных уродов: сначала с удовольствием вонзают лучшим друзьям нож в спину, а после заливают «горе» диким количеством крепкого пойла. Вроде как засовестились и прощения просят. В обычной ситуации Вальдемар посмеялся бы над терзаниями старпома, но только не сейчас, ведь дело еще не сделано. Чувствуя, как нарастает внутри лютое бешенство, Осчик лихорадочно подыскивал подходящие к ситуации слова, но в голову лезли исключительно ругательства. К счастью, Хеллер сам продолжил разговор:
– А самое поганое, что я без труда нашел предателей. Сам не поверил… Какие же они сволочи…
– Или Вандар не столь хорош, как тебе кажется, Петер, – проникновенно произнес Вальдемар. – Команда его не любит.
– Команда любит золото, – угрюмо поведал Хеллер. – И я – тоже. Я – такая же сволочь, как и команда. Мы все сволочи.
С последним утверждением Осчик был согласен абсолютно, однако сообщать об этом Петеру не стал. Вздохнул тяжело, из последних сил удерживая проникновенный тон, и поинтересовался:
– На скольких мы можем положиться?
Намекнул, что пора переходить к делам.
– На десятерых, – помолчав, сообщил старпом.
А на борту, помимо Вандара, Хеллера и самого Осчика оставалось двадцать цепарей. Отлично, просто отлично! Внезапный удар еще больше увеличит преимущество – часть сторонников капитана умрет, так и не поняв, что случилось, так что цеппель, можно сказать, уже захвачен. Дальнейшее же будет зависеть от тупости старпома. Если Хеллер согласится спуститься к храму и взять на борт галанитов, его душевные терзания закончатся очень скоро: капрал Дабурчик имеет приказ избавиться от предателя сразу после перехода. Если Петер почует опасность, придется оставить солдат в храме. Нехорошо, конечно, спорки обязательно до них доберутся, но в первую очередь нужно выполнить задание директоров-наблюдателей и добыть координаты Ахадира. А жертвы в столь сложном деле – вещь естественная.
– Твои люди вооружены?
– Все, – подтвердил старпом.
– В таком случае прикажи им начинать в четыре утра.
– Почему в четыре? – удивился Хеллер.
– Потому что ночью на нас могут полезть спорки, и глупо затевать захват цеппеля под их пулями, – объяснил Вальдемар. – А при свете они не сунутся.
– Если у них действительно есть импакто, спорки могут сунуться в любой момент, – пожал плечами старпом. – Мы ничего им не сделаем.
– «Черный Доктор» очень похож на крейсер, а бой двух одинаковых цеппелей непредсказуем, – повторил аргументы Вандара Осчик. – К тому же у нас преимущество – мы держим храм, и атака спорки должна идти по двум направлениям. Но есть ли у них для этого силы?
– Вчера они потеряли много бойцов, – сообразил Хеллер. – И сегодня не сунутся.
– Могут сунуться, но вероятность невелика.
Бедовка подействовала, растворила сомнения старпома, и Петер стал напоминать Осчику того пирата, который с легкостью согласился предать своего капитана.
– В четыре утра, – повторил Вальдемар.
– А если ночью нападет импакто?
– Вандар не дурак, я думаю, он прикажет уходить.
– И я останусь без денег.
Ну, точно – тот самый человек. Жадный и подлый. Только что считал себя сволочью, а теперь боится, что у него не получится ею стать.
Осчик улыбнулся:
– Сколько нам лететь до точки перехода?
– Если по прямой – часа три-четыре.
– Вот и ответ на твой вопрос, – спокойно произнес галанит. – У тебя будет достаточно времени, чтобы избавиться от Вандара.
– Да, – хрипло согласился Хеллер. – Времени будет достаточно.

* * *

– Брат лингийского дара… – Мон покрутил головой. – Большая шишка. Очень большая… Среди моих знакомых таких людей отродясь не водилось.
Он разгладил пышные усы и умильно посмотрел на адигена.
– Не думаю, что мы будем ходить друг к другу в гости, капитан, – прохладно сообщил Помпилио, изучая свои ногти.
– Я понимаю.
– Очень хорошо, – рассеянно одобрил адиген. Состояние пальцев его категорически не устроило: заусенцы, порезы, пара ногтей обломаны – чудовищно! Да и синяки на запястьях еще видны… Однако менять тему Помпилио не собирался. – Что ты еще понимаешь?
– То есть?
– Печально, что тебя поставил в тупик настолько простой вопрос, – вздохнул адиген. – Понимаешь ли ты, что потерял цеппель?
Мон помрачнел:
– Вы уверены, мессер?
– Мы на Ахадире, капитан, на планете, до которой мечтают добраться все искатели приключений Герметикона. Нам повезло, мы его нашли. Но есть проблема: как выяснилось, на Ахадире расположено главное святилище спорки.
– И они хотят сохранить координаты планеты в тайне.
– Именно.
Лео сморщился, словно раскусил кислый берметийский орешек, и показал, что все понимает:
– Получается, нам тоже грозит опасность.
– Но в настоящий момент мы нужны спорки, чтобы выбить из храма наемников, – сообщил адиген. – Нами они займутся потом.
– Займутся? – уточнил капитан.
– Обязательно.
Однако тон ответа показал Мону, что не все так плохо.
– У вас есть план, мессер.
– Есть, – усмехнулся Помпилио.
– Значит, я с вами. – Лео качнул головой: – Я не хочу оставаться на Ахадире и не хочу умирать.
– Полное подчинение, капитан.
– Я уже понял, что другого вы не приемлете.
– Что еще ты понял?
Несколько секунд Лео пристально смотрел на адигена, после чего улыбнулся:
– Вы раскололи Тыкву? – И вздохнул: – Напрасно я ему доверился.
– Я хорошо знаю таких людей, как ты, капитан, – небрежно произнес Помпилио. – Ты пытаешься извлечь прибыль из всего, до чего можешь дотянуться, и рассматриваешь Ахадир в качестве отличного шанса обрести капитал.
– Мне давно пора на пенсию, мессер. – Мон неловко поерзал в кресле. – Мне шестьдесят два года, а я до сих пор не смог остепениться. И вовсе не потому, что мне нравится быть контрабандистом.
– Ты мог продать цеппель.
– «Дедушка» заложен… к тому же много за него не дадут.
– Согласен. – Пауза. – Ты видел звездное небо, капитан, и еще увидишь, поскольку нам предстоит отсюда выбраться. Но у тебя нет уверенности в том, что потом ты сможешь отыскать путь на Ахадир. Ведь так?
– Я представляю, в каком секторе Герметикона мы находимся. Остальное зависит от упорства.
– Ты говорил, что видел скопление Зоды, ты лгал?
– Да, мессер. – Лео виновато улыбнулся. – Извините. Мне шестьдесят два года, и мне нужны козыри.
Мон ждал взрыва, однако адиген отнесся к его заявлению весьма хладнокровно.
– Тыква сказал, что ты нацелился на двести тысяч цехинов и предложил ему войти в долю. Сейчас Тыква вне игры, а я даю слово, что ты получишь сто тысяч.
– От вас?
– От Астрологического флота. Или Герметикона. Или Лингийского союза – неважно. Важно то, что ты получишь сто тысяч цехинов, небольшой домик на Линге и новые документы. Лео Мон исчезнет. А новый человек будет доживать свой век…
– Под охраной.
– В достатке и благополучии.
Заманчиво, весьма заманчиво, однако следовало прояснить еще кое-что.
– Предложение действительно только в том случае, если потом мы сможем отыскать Ахадир? – уточнил старик. – Вдруг не получится?
– В этом случае я куплю у тебя «Дедушку Джо» из личных средств, – пообещал Помпилио.
– По моим оценкам, он стоит двадцать пять тысяч.
– Ты получишь тридцать.
Небольшой домик на Линге, спокойная старость и благодарность знатного адигена… Лео кивнул:
– Вам нужен помощник, мессер?
– Да.
– Он у вас есть.
– У нас нет никакой уверенности в том, чем занимается сейчас Помпилио, – хмуро произнес Алокаридас. – Возможно, он со своими людьми разрабатывает план побега.
– Возможно, – хладнокровно согласилась Старшая Сестра. – Но он понимает, что мы полностью контролируем ситуацию, и я не представляю, как Помпилио сможет покинуть Ахадир. У него нет цеппеля, нет астролога и нет координат работающей точки перехода.
– Точки открываются по желанию Отца. Вдруг адигену повезет?
– А как же цеппель? – осведомилась женщина. – Их «Дедушка» висит в ста метрах над землей, а на борту находятся наши воины.
– Адигены хитры.
– И умны, – согласилась Старшая Сестра. – Не все, конечно, но Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур из их числа.
– Об этом я и говорю. – Алокаридас придвинулся чуть ближе. – Я полагаю, следует вложить в голову адигена несколько угодных нам приказов. Для страховки.
Последние события ожесточили старого жреца, и Старшая Сестра с трудом узнавала в нем того Алокаридаса, которого знала сызмальства. Того человека, который долгие годы учил послушников быть осторожными и щепетильными с их силой.
Кровь меняет людей.
– У нас есть страховка: оба цеппеля и семьдесят воинов, – негромко ответила женщина.
– Но мы вернули Помпилио оружие, а он бамбадао.
Об умении адептов Хоэкунса обращаться с оружием слагали легенды по всему Герметикону, и жрец не мог их не слышать. Но женщину покоробила неуверенность, прозвучавшая в голосе Алокаридаса: он что, боится?
Тем не менее ответила Старшая Сестра безмятежно:
– Один против всех? Алокаридас, ты должен понимать, что Помпилио не устоит.
– Он опасен.
«А ты хочешь крови».
Ты пропустил несколько оглушающих ударов и теперь готов мстить всем, без оглядки. Ты превращаешься в зверя, Алокаридас, неужели ты не видишь?
Старшая Сестра сжала кулачки.
– Я сделала то, что противно мне самой, старый друг: я приговорила к смерти невинных людей. Моя душа плачет, Алокаридас, понимаешь? Перед моими глазами встает горящий Мачитар, и мне плохо, потому что люди погибли из-за меня. Перед моими глазами встает горящий Мачитар, и мне плохо, потому что я вижу, что случится с Ахадиром, если мы не сохраним тайну. Но когда я думаю, что нам придется убивать, мне тоже становится плохо. Я не хочу лить кровь, но я должна. И потому не заставляй меня вредить Помпилио больше, чем решено. – Женщина помолчала. – К тому же, зачем адигену нападать на нас? Мы хорошо поговорили, он поверил и готов помогать.
– Ты сказала ему, что прошло полтора года?
– Нет.
– Почему?
– Потому что в этом случае он отнесся бы к моим словам с меньшим доверием.
Если бы не кожаная маска, Старшая Сестра обязательно заметила бы, как удивленно приподнялись брови Алокаридаса.
– Не понимаю.
– Помпилио думает, что цеппели потерпели катастрофу несколько дней назад, а значит, его брат продолжает поиски.
– Из Пустоты не возвращаются.
– Расскажи об этом тем, кто выжил в Тринадцатой Астрологической. Или самому Помпилио.
Жрец пристыженно умолк.
– Из Пустоты возвращаются редко, но это бывает, а потому Помпилио уверен, что брат ведет поиски, – продолжила женщина. – Помпилио чувствует поддержку, и это придает ему уверенности. Скажи я, что два месяца назад Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур официально признан погибшим, он обязательно начал бы подготовку к мятежу. Потому что нет ничего проще, чем убить мертвого. И по той же причине я разрешила ему говорить с людьми: иначе он заподозрил бы неладное.
Алокаридас вздохнул, проговаривая про себя аргументы Старшей Сестры, после чего повторил:
– И все-таки я не понимаю, почему ты не хочешь залезть Помпилио в голову? Послушный адиген гораздо лучше непредсказуемого.
«Ты изменился, старый друг, как же сильно ты изменился, раз не услышал моих слов… Как горько, что ты стал другим…»
Старшая Сестра поняла, что, останься у жреца силы, он бы сам взялся за адигена. И еще она поняла, что Алокаридас не успокоится, что старику понравилось ненавидеть.
– Нет времени, – холодно произнесла женщина. – Помпилио дер Даген Тур – бамбадао, человек с очень крепкой психикой. Он великолепно контролирует эмоции и чувства, и даже я не могу понять, когда он лжет, а когда говорит правду. Для полноценного воздействия понадобится несколько часов, а враги могут захватить храм в любой момент.
– Зато не будет риска!
– Будет, и еще какой. – Старшая Сестра помолчала. – Ты не хуже меня знаешь, что гипноз подавляет волю. Один-единственный приказ наложит отпечаток на весь разум Помпилио, и он потеряет возможность мыслить нестандартно. А впереди – сражение с хитрым и жестоким врагом. Нам нужен боевой офицер, Алокаридас, очень нужен.
– Загипнотизируй его после разработки плана.
– Нельзя предусмотреть всего, что может случиться во время сражения.
– Наши люди…
– У наших людей нет боевого опыта! – Разговор начал надоедать Старшей Сестре, и в голосе женщины зазвенел металл. – Алокаридас, я понимаю твои сомнения. Я разделяю их. Но пойми и ты: другого выхода нет, нам придется рискнуть и не трогать Помпилио до конца сражения.
«Во имя Отца, друг, не торопи меня! Неужели ты не видишь, как мне больно?!»
– А потом?
«Кровь, кровь, кровь… Она туманит тебя, она туманит меня. Я ведь уже сделала шаг, зачем ты снова требуешь этих слов? Зачем?»
– Мы убьем Помпилио и его людей. Уничтожим цеппель, на котором они прилетели, и обломки, о которых они говорили. И забудем о них навсегда. – Старшая Сестра твердо посмотрела на жреца: – Я приняла решение убить шестерых невинных, Алокаридас, и я их убью. Во имя нашей тайны. Во имя Отца.

– Ты спятил, Грозный?
– Впредь называй меня «мессер» и на «вы». А теперь назовись. И я сделаю вид, что не услышал твоего оскорбительного вопля.
А поскольку взгляд адигена не обещал ничего хорошего, Рыжий, поколебавшись, принял правила игры:
– Мойза Пачик.
Он ждал комментария насчет своего галанитского происхождения, но услышал неожиданно расслабленное:
– Департамент секретных исследований, я полагаю?
Добившись от собеседника признания в том, что он все вспомнил, Помпилио вернулся к благодушному тону.
– Да, – кивнул Мойза. – Специальный агент.
– Убить меня приказал Нучик?
– Ты… Вы его знаете?
– Он присутствовал на моем обеде с Нестором.
А еще пытался завоевать для Компании Заграту. И сильно разозлился, когда высокородный адиген разрушил его планы. Точнее – два высокородных адигена.
– Нучик, – не стал скрывать Пачик. – Хотел натравить на Нестора вашего брата-дара.
– У него не получилось.
– Откуда вы знаете?
– Старшая Сестра рассказала.
– Прошло всего пять дней, возможно, Нучик еще не разогнал интригу.
– Прошло полтора года.
Мойза подскочил в кресле:
– Сколько?
– Ты задаешь много вопросов, – поморщился Помпилио. – Это раздражает.
«Много вопросов? Раздражает?» Да как так можно?! Полтора года? А этот лысый адиген ведет себя так, словно ничего не случилось.
– Я немного ошарашен, знаете ли, – язвительно произнес Мойза.
– Обдумаешь феномен на досуге.
– Хотите сказать, что оставите меня в живых?
– Хочу сказать, что беру тебя на службу, – небрежно бросил Помпилио. – Я планирую покинуть Ахадир, и ты мне поможешь. За это я отпущу тебя в первом же порту.
– У вас есть план!
– Какие же вы все одинаковые… – с легким разочарованием протянул адиген. – Можно было привыкнуть к тому, что у меня всегда есть план и я знаю, что делать. Но мне требуются помощники. Не скрою, Мойза, ты – не лучший кандидат, но у тебя имеются необходимые навыки.
– То есть вы не можете без меня обойтись?
Положительный ответ позволил бы галаниту выдвинуть пару условий, однако услышал Пачик равнодушное:
– Могу.
– Тогда почему не обходитесь?
– Лишний ствол не помешает.
Блефует или нет? Способен ли адиген разработать план, требующий минимума помощников? И вообще: есть ли у него план?
Почти полминуты Мойза буравил взглядом Помпилио, лихорадочно прикидывая шансы, после чего, улыбнувшись, заметил:
– Вы ведете весьма откровенные разговоры, мессер. Как думаете, что сделают спорки, если я поведаю им о вашем предложении?
– Убьют тебя, – безразлично ответил адиген.
«Неожиданно…»
Еще одна попытка:
– Уверены?
Помпилио вздохнул. Он чувствовал себя профессором алхимии, которого случайно занесло в первый класс начальной школы.
– Ради сохранения тайны Старшая Сестра собирается убить меня, брата лингийского дара, – медленно, как идиоту, объяснил адиген. – Кто ты рядом со мной, специальный агент Пачик? Никто. Рыжий галанит, которого давно считают мертвым. Ты ляжешь вместе со всеми, а потому перестань паясничать и готовься к хорошей драке. Это понятно?
Да уж, чтобы выбить Помпилио из седла, одной наглости недостаточно.
– Понятно, – буркнул Мойза.
– Вот и хорошо…
– Последний вопрос, мессер, – торопливо произнес Пачик. – Неужели вы меня отпустите? Неужели забудете, что я пытался вас убить?
В голове галанита это не укладывалось. Отомстить, убить, растоптать того, кто посмел покуситься на твою жизнь, – вот чему учили Пачика с младых ногтей. И он считал это правильным. Жалости нет, а великодушные умирают первыми…
– Вы мне доверитесь?
– Негодяй отличается от приличного человека тем, что не способен неприятно удивить, – поморщился Помпилио. – Меня пытались убить самые разные люди, Мойза, и далеко не все они расплачивались за это жизнью. Я не кровожадный.
– То есть моя жизнь – это ваше слово, – в последний раз уточнил Пачик. – Только слово?
– Никогда раньше, Мойза, ты не был в большей безопасности…

– Целый год?!
– Полтора, – поправила подругу Марина.
– Но это… это… Невозможно!
Белла вскочила на ноги и принялась расхаживать по их «тюремной» палатке, в которую вернулась только Марина.
– Невозможно!
– Это факт.
– Замечательный факт! – Синие глаза Беллы вспыхнули. – Получается, мы всех обманули? Марина, ты понимаешь? Нас давно перестали искать, и мы можем…
– Мы на Ахадире, Белла, у нас нет цеппеля, нет мыров…
Марина вспомнила, что раньше они с Беллой любили разговаривать именно так: перебивая друг друга, торопясь донести до любимой свои идеи. Или аргументы. Или… Или это было совсем «раньше»? Когда чувства вспыхнули, но «Универсальный ключ» еще не попал в руки синеволосой? А что произошло «потом»?
– Зато есть посланец Умного Зума, – коротко рассмеялась Белла. – Представляешь, в этом ипатом шторме спасся именно тот, кто нам нужен!
– Тыква? – брякнула Марина.
– Лео Мон.
Ну, конечно же, контрабандист! Кого еще мог послать на встречу Зум?
Марина потерла лоб:
– Какое удивительное совпадение.
– Не волнуйся, любимая, Лео нам не помешает.
«Как он может помешать, если сейчас он клянется в верности Помпилио? Или уже поклялся».
Девушка вспомнила взгляд адигена: не взгляд гипнота, конечно, но не менее тяжелый, пробивающий любую защиту, смотрящий внутрь. Помпилио видит каждого, и к каждому находит свой ключ. Подчиняет себе без всякого гипноза…
– Что ты рассказала Грозному? – спросила Белла, присаживаясь рядом с подругой.
– Все, – честно ответила та.
– Зачем?
Марина обняла синеволосую за плечи, прижалась, вздохнула:
– Чтобы спастись, Белла. Чтобы спасти нас и наших любимцев.
И услышала холодный вопрос:
– Мы сможем?
– У Помпилио есть план, – негромко ответила Марина. – Он знает, что нужно делать.
– Почему Помпилио не хочет со мной встречаться?
– Я думаю, он тебя боится. Я рассказала ему об «Универсальном ключе».
– Понятно… – Белла зло улыбнулась. – Он предусмотрительный…
«Вызнал, что ему нужно, у этой дуры, и теперь держится на расстоянии. Умно, что тут сказать? Очень умно. Но это не значит, что все кончено!»
– Я боюсь, что адиген нас обманет, – всхлипнула Белла, прижимаясь к Марине. – Очень боюсь.
– Он дал слово, – прошептала в ответ девушка.
Белла робко улыбнулась и заглянула подруге в глаза.
– Марина… – Тепло дыхания щекочет лицо, тепло взгляда согревает душу, заставляя раскрыться, заставляя поверить. – Расскажи мне о плане Грозного.
– Я ничего о нем не знаю.
«Разумеется, не знаешь, хитрый адиген сразу понял, что на тебя нельзя положиться. Ладно, попробуем с другой стороны».
– А спорки? Они могут нам помочь?
– Только в том случае, если мы согласимся остаться на Ахадире навсегда.
«Нет, это не вариант. Пусть в этой помойке живут те, у кого нет фантазии».
– Давай вернемся к плану. Что я должна буду делать?
– Помпилио хочет отправить тебя в храм… там есть подземный ход… ты должна будешь провести тальнеков… и взять мыров под контроль…
– Это хорошо, – прошептала Белла. – А ты? Что будешь делать ты?
– Помпилио возьмет меня на импакто. Мы будем сражаться с экспедиционным цеппелем.
«Отлично!»
– Ты должна проследить, чтобы Помпилио вернулся за мной, – прошептала Белла, глядя Марине в глаза. – Ты должна наблюдать за ним. Слушай меня, любимая, слушай и запоминай…

* * *

Путь с цеппеля на землю Баурда проделал молча, но не в тишине. Разъяренный Секач, начавший ругаться еще во время разговора с капитаном, больше рта не закрывал. В своем пылком, но ни к кому конкретно не обращенном монологе менсалиец подробно описал внешний вид и сексуальные наклонности Вандара, его противоестественную связь с мырами, спорки и галанитами, а также доказал полное отсутствие у капитана каких бы то ни было этических и моральных норм. В принципе, экспрессивный Секач не сказал ничего нового, однако некоторые цветастые обороты не оставили Баурду равнодушным, и в результате из «корзины грешника» несколько раз доносился громкий хохот. Не очень веселый, но искренний.
В храмовом комплексе пути Дана и менсалийца на какое то время разошлись. Выпрыгнув из корзины, Секач широким шагом направился к своим людям, собрал всех свободных от дежурства и заперся с ними в доме. Появившегося на площади Дабурчика менсалиец проигнорировал, и капрал попытался узнать новости у Баурды, но не преуспел. Едва они обменялись несколькими фразами, как спустившийся с цеппеля Осчик увел Дабурчика «на совещание», а обрадованный таким оборотом Дан навестил напарника – Курок преспокойно спал в их комнате, после чего отправился на кухню.
Там-то Баурду и отыскал остывший Секач.
В самый неподходящий момент отыскал, когда наевшийся разведчик примостился за угловым столиком и достал трубку, собираясь закончить напряженный день долгим перекуром.
– Расслабляешься?
– Пытался.
– Не придется.
– Уже понял. – Баурда вздохнул, но трубку не убрал, продолжил вминать в нее табак: с удовольствием или без, но покурить надо.
– Объяснишь мне, какого муля Вандар заторопился? – осведомился Берт, присаживаясь рядом с игуасцем.
– Неужели он не сказал?
– Говорил, – хмыкнул менсалиец. – Но я был так зол, что пропустил доводы мимо ушей.
Дан понимал, что Секач врет, не такой уж менсалиец дурак, чтобы плевать на слова капитана: он выслушал Вандара, а уж потом начал орать. И вопрос «с чего все началось?» нужен Секачу для того, чтобы разогнать разговор, зайти, так сказать, издалека, добиваясь большего доверия.
– Утром я видел импакто, – спокойно ответил Баурда. – Считаю, что он принадлежит спорки.
– Импакто или цеппель, похожий на импакто? – немедленно уточнил менсалиец.
– Они палили из пушек. Из больших пушек.
– Почему не сказал мне?
Потому что такое известие может вызвать панику, и распространять его следует крайне осторожно.
– Извини, Секач, но контракт я заключал с Вандаром.
– Верный пес, не так ли?
– Я честный пес, – медленно ответил Дан. – До тех пор, пока хозяин относится ко мне по-человечески.
Баурда догадался, что менсалиец пришел не для обсуждения предстоящей охоты, и решил намекнуть, что готов к переговорам.
– Хороший ответ, – помедлив, одобрил Секач. Когда надо, он умел и слушать, и слышать. – Что было дальше?
– Я рассказал об импакто, и Осчик запаниковал.
– Ипатый галанит.
– Ты не прав, – вступился за представителя Компании Дан. – Осчик предложил сматываться, и я, честно говоря, с ним полностью согласен. Против импакто нам не устоять.
Еще один намек. Пока без ответа.
– А Вандар?
– Вандар сказал, что, если мы не привезем Камни, Компания нам не заплатит. – Игуасец раскурил трубку и хмыкнул: – С этим я тоже согласен.
– Ты, я смотрю, покладистый малый, – недовольно пробурчал Секач. – Со всеми соглашаешься, каждого выслушиваешь, чтоб меня разорвало.
– И делаю свои выводы, – заметил Дан.
– Как тебе нынешний?
– Дерьмово, – не стал скрывать Баурда. – Мы пришли сюда за деньгами, а сейчас их теряем.
– Мы можем потерять шкуры.
– Это наша работа.
– Согласен, – кивнул после короткой паузы менсалиец. – Все мы знали, на что идем, когда отказывались становиться фермерами.
Мужчины помолчали, неожиданно подумав, что не прочь оказаться сейчас на какой-нибудь маленькой ферме, расположенной в тихом и спокойном мире. Добродушная жена, куча детей, стабильный заработок, простая жизнь… Когда-то такая перспектива показалась им отвратительной, но сейчас, сидя на странной планете, зажатые между мырами и спорки, они дружно обозвали себя идиотами.
– Вандар сказал, что ты придумал, как добраться до Камней, – вернулся к разговору Секач.
– Он спросил, есть ли у меня план. Я ответил, что есть, но плохой.
– Тупо идти вперед?
– Ага.
– Камни наверняка спрятаны.
– Не думаю, – качнул головой Дан. – Спорки им поклоняются, значит, Камни должны быть доступны. Возможно, они валяются в каком-нибудь дальнем зале, но совершенно точно не спрятаны.
– Но мы не знаем, где они валяются.
– А внутри полно мыров.
– Которые, по твоим словам, должны были ослабеть от голода.
– Если бы я в это не верил, не предложил бы столь идиотский план, – вздохнул Баурда. – Мыры наверняка ослабли, и есть вероятность их пройти.
– Я, конечно, не такой хороший охотник, как ты, но мне кажется, что дикие звери привычны к небольшим голодовкам, – хмуро заметил Берт. – Несколько дней для них пустяк.
– Мы не знаем, есть ли внутри храма вода.
– Если бы не было, мыры давно оказались бы в клетке, – отрезал менсалиец. И пристально посмотрел на разведчика: – Чего ты недоговариваешь?
– То же самое, что и ты, – в тон Секачу ответил Дан.
– Ты специально предложил Вандару идиотский план? – сообразил менсалиец. – Чтобы повязать нас?
– Чтобы показать, что мы в одной лодке, – твердо произнес Баурда. – И чтобы у тебя не осталось ненужных иллюзий.
– Я избавился от них в младенчестве, чтоб меня разорвало.
– В таком случае мы говорим на одном языке.
– В таком случае давай начистоту.
– Я не в том положении, чтобы врать. – Дан попыхтел трубкой. – Как думаешь, что случится, если импакто атакует «Доктора»?
– Нам на головы свалится наш цеппель.
– А если Вандар вовремя засечет врага?
– Он улетит, – усмехнулся Секач. – Я бы, во всяком случае, улетел.
– Я бы тоже, – не стал скрывать Баурда. – Но я, к сожалению, застрял в храме. Так же, как ты.
– Вандар не возьмет нас на борт без Камней.
– Поэтому я предложил ему идиотский план. Дал надежду, что до Камней можно добраться.
– Но исполнять план ты не собираешься, – прищурился менсалиец.
– Я не стал фермером, но мне уже много лет. А этот факт говорит о том, что я научился выживать.
– Но и болтаешь ты много.
– Так ведь под делу, – рассмеялся Дан. И вновь стал серьезным: – Идти в храм – форменное самоубийство. Мыры не ослабли, зато они злы, мы не пройдем и двадцати шагов. Все ляжем. Единственный выход: убедить Вандара, что мы добыли Камни, подняться на борт, захватить цеппель и улететь.
– Ты читаешь мои мысли, – кивнул менсалиец. – Я пришел говорить именно об этом.
– Почему пришел? Мог бы кончить.
– Ребята предлагали, – честно ответил Секач. – Но я назвал тебя воином и поручился. Тебе можно доверять.
– Спасибо.
– Мы еще ничего не сделали… – Менсалиец помолчал, внимательно глядя на Баурду. – Ты знал, что я тебя не убью.
– Вандар – самый тертый калач из всех, с кем я имел дело, – с улыбкой ответил Дан. – Не увидев меня среди желающих подняться на борт, он заподозрил бы неладное.
– Так я и сказал ребятам, – признался Секач. – Но аргумент, согласись, слабый.
– Через час я собирался поделиться с Дабурчиком сомнениями на твой счет.
– Хочешь жить?
– Очень.
– Если ты выбрал лодку, я не позволю тебе соскочить, – жестко произнес менсалиец. – Теперь мы договорились, и ты – мой человек.
– Теперь – да, – твердо ответил Дан. – Но есть два вопроса, которые нужно прояснить прежде, чем мы пожмем друг другу руки.
– Условия?
– Не волнуйся, я не собираюсь наглеть.
– Тогда говори.
Баурда вытряхнул трубку.
– Во-первых, мы с Курком в доле. Камни мы не добудем, но за координаты Ахадира можно стрясти изрядную сумму, и мы участвуем в дележе.
– На равных со всеми условиях.
– Само собой. – Дан помолчал. – Второй вопрос: что будем делать с галанитами?
– А как ты думаешь? – с издевкой поинтересовался Секач.
– Так же, как ты, – усмехнулся Баурда. – Но я должен был удостоверится.
– Кончим их на рассвете, когда будем уверены, что к нам в гости не заявятся спорки, – деловым тоном произнес менсалиец. – Потом вызовем цеппель, покажем ящики…
– Камни, – уточнил Дан. – Без Камней Вандар нам не поверит.
– А где мы их возьмем?
– Я что-нибудь придумаю.
– Хорошо… Так вот, показываем Камни, поднимаемся наверх и берем цеппель.
– Координаты точки перехода знают астролог, Вандар и Хеллер. Нужно захватить живыми хотя бы двоих из них.
– Спасибо, что напомнил. – Секач пристально посмотрел на Дана. – Теперь мы можем пожать друг другу руки?
– Теперь – да.

* * *

– Что дальше, мессер? – подобострастно осведомился алхимик.
Манипуляции, которые совершал в лаборатории «Неудержимого» Помпилио, давно вышли за рамки образования спорки, и последние полчаса он играл при адигене роль слуги: подавал необходимые ингредиенты и выполнял приказы. Но при этом не забывал надувать щеки в бессмысленной попытке скрыть от Алокаридаса и Старшей Сестры тот факт, что Помпилио превзошел его в алхимическом искусстве.
– Теперь, Псатас, добавь в раствор пять капель «гремучей ртути» и продолжай греть до получения красного осадка, – покровительственно произнес адиген. Чуть пошевелился, удобнее устраиваясь на стуле, и распорядился: – Налей вина.
– Да, мессер.
Алхимик крутился, как белка в колесе.
– У тебя ужасный атанор. – Помпилио брезгливо оглядел устаревшую печь. – Ты видел новые модели «Сиверса»? «Делатель 2000», к примеру?
– О таком оборудовании я могу только мечтать, мессер, – вздохнул алхимик, подавая наполненный бокал.
– Мечтать следует о серьезных вещах, Псатас, – наставительно произнес адиген, делая глоток белого. – А хороший атанор необходим для работы. Это инструмент, а не предмет вожделения.
Спорки покосился на Старшую Сестру. Женщина поджала губы, после чего недовольно заметила:
– Я все равно не понимаю, для чего нужен усыпляющий газ? По большим праздникам в Храме собирается до двух тысяч человек, а потому там прекрасная вентиляция.
– Да, – добавил жрец. – Лишняя трата ресурсов!
Лидеры-спорки выражали неудовольствие с тех самых пор, как появились в лаборатории, однако занятой Помпилио на шум особого внимания не обращал. Но сейчас ситуация изменилась: делание вошло в заключительную фазу, и у адигена появилось время для разговора.
Он обернулся к Алокаридасу, внимательно оглядел его, от кончиков рогов до кончиков сапог, вновь отхлебнул вина, подержав глоток во рту, после чего любезно произнес:
– Производство не заняло много времени и не потребовало много ресурсов. К тому же ваш человек получил бесценный опыт, который наверняка пригодится ему в будущем: я поделился с ним фамильным алхимическим рецептом.
– Для…
– Усыпляющий газ, который мы творим, называется «сондорским». Его разработал Тесио Николас Людвиг Мария Луиза дер Зарадат и Хноя, мой прапрадедушка. – Помпилио закинул ногу на ногу, откинулся на спинку кресла и вел повествование неспешным тоном, однако прервать его у жреца не получалось. – Это произошло во время Третьей войны за наследство семьи Сталес. Отличная была война, хочу заметить. Правда, закончилась не так, как предполагалось, и потому случилась Четвертая, но подрались тогда на славу. В конце концов, мой прапрадедушка сделал даром Виктора Сталеса…
– Мессер!
– Ах да, мы отклонились от темы… Так вот, дар Тесио использовал этот газ для захвата замка Сондор, который, как и местный храм, весьма неплохо проветривался. Операция прошла блестяще, наши солдаты беспрепятственно вошли внутрь и повязали воинов Джерома Сталеса, глупость которого не позволила принять великодушное предложение прапрадедушки…
– Для чего нужен газ? – Алокаридасу все же удалось задать вопрос.
– Теперь у наших воинов есть дополнительное оружие. – Помпилио улыбнулся. – Что же касается замечательной вентиляции, то на ее счет можешь не волноваться: газ весьма сильный, действует быстро, так что он успеет сыграть свою роль в этой постановке… – Адиген покосился на алхимика: – Пять колб, пожалуйста.
– Уже, мессер.
– Я думала, мы займемся планом кампании, – заметила Старшая Сестра.
– Алхимические упражнения помогают мне сосредотачиваться.
– То есть вы думаете над планом?
– Да, Сестра, именно так. Извини, что внешне это никак не проявляется.
– Нам зайти позже?
– Это будет очень мило с твоей стороны, – усмехнулся Помпилио. – Но план, если тебе интересно, конечно, уже готов.
Алокаридас отвернулся и пробормотал ругательство. Ему было очень неудобно перед Отцом, но сдержаться старый жрец не смог.
– Пройдем на мостик? – хладнокровно спросила Старшая Сестра.
Алокаридас понимал, что его королева взбешена не меньше, чем он, и поразился проявленной выдержке.
– Я должен завершить опыт, – капризно ответил Помпилио. И неожиданно закончил: – Псатас, выйди вон.
Алхимик ошарашенно уставился на Старшую Сестру, но та лишь устало кивнула:
– Оставь нас.
Чем окончательно добила несчастного.
– У нас не принято так обращаться с людьми, – холодно произнесла женщина после того, как алхимик закрыл за собой дверь.
– Сочувствую, – протянул Помпилио, внимательно глядя на манометр атанора. – Ты в курсе, что стекло закоптилось? Или такие мелочи тебя не волнуют?
– Он издевается, – хрюкнул Алокаридас.
– Я показываю преимущество строгого подхода и неукоснительного соблюдения порядка, – произнес адиген прежде, чем Старшая Сестра согласилась со стариком. – Мы собираемся воевать, а на войне мелочей не бывает. И даже такой пустяк, как закопченное стекло, может привести к печальным последствиям. К поражению… – Атанор свистнул, спорки вздрогнули, Помпилио улыбнулся и продолжил лекцию: – Я пришел к выводу, что решение поставленной задачи требует одновременно ударить по двум направлениям: храм и вражеский цеппель.
– Мы уже пытались взять храм и потеряли много воинов, – вклинился Алокаридас. – Красный Дом хорошо укреплен.
– В него наверняка ведет подземный ход.
– Думаешь, мы дураки? – вновь не сдержался жрец. И посмотрел на Старшую Сестру: – Ты сказала ему о хищниках?
– Я решил проблему животных, – произнес Помпилио, в упор глядя на жреца. – И мне надоело, что ты говоришь обо мне в третьем лице. Есть замечательное слово: «мессер». Впредь не забывай его, обращаясь ко мне.
– Но…
– Что же касается зверушек, то у меня есть дрессировщик. – Адиген покосился на женщину: – Еще одно совпадение.
Но Старшая Сестра перестала удивляться после того, как бамбадао назвал ей свое имя. А потому спокойно поинтересовалась:
– Кто?
– Тыква… То есть – Ллойд Чизер, это его зверушки. – Помпилио посмотрел на полупустой бокал, потом на бутылку, что стояла на столике у стула, потом, приподняв бровь, на жреца. Алокаридас отвернулся, чем вызвал очередную улыбку адигена. – Так вот, Ллойд со своей синеволосой помощницей вез хищников на Каату и уверен, что сможет вернуть животных под контроль. Это позволит воинам пройти в храм и ударить противнику в спину.
– И мы победим! – не сдержался жрец.
Отец видел, с каким нетерпением ждал Алокаридас этого момента. Как тосковала его душа, лишенная привычного покоя Красного Дома. Как терзался старик при мысли, что чужаки ворвались в святилище во время его служения.
Но теперь все в прошлом. Все страхи позади. Воины войдут в Храм и выгонят чужаков!
– Экспедиционный цеппель улетит при первых же признаках тревоги, – прохладно заметила Старшая Сестра.
– Именно поэтому «Неудержимый» атакует вражеский корабль одновременно с ударом по храму. Поскольку мы ничего не знаем о вооружении противника, придется открывать огонь с максимальной дистанции, но я полагаю, что мой опыт артиллерийских дуэлей, а также опыт капитана Мона…
– Он тоже военный?
– Был военным, – деловито сообщил Помпилио. – Как выяснилось, в молодости капитан Мон служил в каатианском флоте. А Мойза Пачик, Рыжий – инженер Компании, тоже пригодится на борту.
– То есть в лагере останется лишь девушка?
– Вряд ли это разумно, – усмехнулся адиген.
– Почему?
– Она до колик боится твоих сородичей.
– Что же в этом плохого? – поинтересовался Алокаридас.
– Я не вижу причин, которые помешали бы девушке отправиться с нами, – неожиданно произнесла Старшая Сестра.
Лишний чужак вряд ли что изменит.
– Благодарю, – кивнул Помпилио. – Я не знаю, сколько у тебя людей, но на «Неудержимый» необходимо взять не менее тридцати воинов.
– Зачем так много?
– Воздушные сражения не всегда заканчиваются катастрофой, Сестра. Цеппели живучи, и есть вероятность, что противник не рухнет на землю, объятый пламенем, а спокойно приземлится. Экипаж, как ты понимаешь, немедленно бросится врассыпную, и твои бойцы отправятся на охоту.
– Логично, – пробормотал жрец.
В любом случае, чем больше на борту людей – тем лучше.
Но Старшую Сестру волновало другое:
– Мессер, вы уверены в исходе сражения?
Помпилио высокомерно посмотрел на женщину:
– Ллойд гарантирует, что зверушки управляемы, а значит, все зависит от воинов, которые пойдут в храм. Что же касается воздушного сражения, то сначала я должен осмотреть твой крейсер и понять, в каком состоянии пребывают машины и оружие. Впрочем, к победе ведут не столько пушки, сколько умение с ними обращаться.
– Когда вы планируете выступать?
– Дальнобойность восьмидесятимиллиметровых орудий около четырех лиг. Мы должны сблизиться с противником на это расстояние в тот самый момент, когда станет достаточно светло для открытия огня… – Древний хронометр атанора тренькнул, адиген обернулся и взял в руку одну из колб: – Обожаю этот момент: финал делания!

Глава 12,
в которой идет игра по самым высоким ставкам 

– После смены галаниты окажутся в своей казарме, – негромко произнес Секач. – Двух ублюдков, что дежурят на дальней башне, уберут игуасцы, которые сейчас на средней. А мы, стало быть, займемся остальными.
Два человека на ближней башне, четверо на воротах, еще двое у храма – восемь менсалийцев рассосредоточены по комплексу и еще восемь сидят перед Секачом в главном зале их дома. В руках оружие, головы перехвачены черными повязками – все готовы к бою, готовы ударить в спину тем, кто еще вчера плечом к плечу сражался с ними против спорки. Семнадцать, а с игуасцами – девятнадцать человек против девятерых галанитов. Вполне достаточно для победы.
– Тихо не получится, – заметил один из наемников. – Дабурчик хитер, собака, наверняка выставил пост внутри дома.
– Выставил и выставил. Значит, постового кончим первым.
– А если без шума не получится?
– На «Докторе» все равно ничего не услышат, – махнул рукой Берт. – Вандар слишком высоко поднимает цеппель.
– А если услышат?
– Скажем, что спорки полезли.
– А если спорки и впрямь полезут?
– При свете дня? Они понимают, чем это для них закончится.
– Ты сам сказал, что шлепнуть галанитов нужно до рассвета…
Все эти вопросы уже обсуждались, и на каждый был дан ответ, который наемники приняли. А потому настойчивость бойца вызвала у Секача понятное раздражение:
– Сомневаешься? – Берт наградил бедолагу тяжелым взглядом. – Или боишься?
Болтливый побледнел:
– Нет.
Он хорошо знал, как поступает с трусами Секач.
– В таком случае – заткнись. – Берт посмотрел на часы. – Начинаем через пятнадцать минут. Проверить оружие и по местам.

– Как тихо, – прошептал Курок, таращась в окутавшую храмовый комплекс темень. – Не верится, что скоро рассвет.
– В горах так бывает, – проворчал Дан. – Пошатаешься по Герметикону с мое – привыкнешь.
К горам, к лесам, степям, планетам и людям. И к тому, что люди смертны. Привыкнешь не грустить о павших товарищах, загоняя тоску в глубокий колодец души, коротко прощаться: «Тебе не повезло» и двигаться дальше, изо всех сил стараясь, чтобы никто не произнес такую же речь над твоей могилой.
Привыкнешь.
И станешь настоящим наемником.
– Тебе доводилось бунтовать? – тихо спросил Курок.
– Шесть лет назад, на Бирадии, – неохотно ответил Баурда. – Командующий решил подставить нас, чтобы не платить, но мы вовремя все поняли и… И сумели выжить.
Бескрайняя степь, иссеченная редкими, но глубокими оврагами, палаточный лагерь у широкой реки и десантные цеппели, капитаны которых получили приказ убираться. Командующий надеялся, что местная конница сумеет справиться с теми, кто добыл для него изрядный кусок Бирадии, но ошибся. Дважды ошибся, потому что пять из семи капитанов отказались выполнить приказ – не хотели чувствовать себя подлецами. В итоге наемники посекли кавалерию из пулеметов, повесили командующего на флагштоке, разграбили ближайший город и только после этого покинули планету.
– На Бирадии вы были со Старком?
– Да.
– А теперь его нет… – протянул Курок.
Смерть Штыка и Старка сильно подействовала на молодого разведчика. От щенячьего восторга, с которым Курок начинал путешествие, не осталось и следа. Парень замкнулся, на вопросы отвечал односложно, и в его глазах Дан читал хорошо знакомую тоску. Курок окончательно осознал, что профессия наемника – это не только шальное золото, млеющие от залихватских рассказов девочки и ощущение собственной крутости. В комплект, как выяснилось, входят грязь, кровь и предательство. Отсюда и тоска в глазах, и размышления о правильности выбранного пути. Дан знал, что Курок на перекрестке и от того, какое решение он примет, будет зависеть вся его жизнь. И еще Дан знал, что именно сейчас Курок может сломаться, и не хотел этого допустить, потому что искренне считал, что лучше быть плохим человеком, чем сломленным.
– Мы со Старком семь лет были вместе, через многое прошли, даже побратались. Пару лет назад он с женщиной познакомился, хотел отношения завязать, а я спросил: уходишь из профессии? Он говорит: нет. Я в ответ: кто за твоим сыном смотреть будет, если ты не вернешься? – Баурда вздохнул. – А теперь, получается, ни Старка, ни сына его. Был человек и ничего после себя не оставил.
– Ты поступил правильно, – глухо произнес Курок. – Наемнику нельзя бросать якорь.
– За его сыном мог бы присмотреть я.
– Ты до сих пор на Ахадире, и неизвестно, выберешься ли.
– Пришлось бы выбраться, будь у меня цель. – Баурда потер подбородок. – Если бы меня ждал сын, я бы прыгал выше головы.
– А сейчас цели нет?
– Только желание жить.
– И оно заставляет тебя убивать галанитов? – жестко спросил юноша.
Дан улыбнулся:
– Без этого не уйти.
– Ищешь оправдание?
– Объясняю тебе логику происходящего, Курок. И еще намекаю, что придется сделать выбор: или стать таким, как я, или уйти из профессии. – Баурда посмотрел на часы, проверил, легко ли выскальзывает из ножен клинок, и вновь обратился к напарнику: – В соседней башне засели два галанита. Нам приказано выпустить им кишки. Ты со мной?

– Весчик и Цучик только что заступили в караул, они уберут игуасцев, – деловито произнес капрал Дабурчик. – Качик и Шмачик!
– Да.
– Вы займетесь менсалийцами, что сидят у ворот.
Двое против четверых… рискованно, конечно, но делать нечего: людей мало, а потому следует рассчитывать на внезапность и галанитскую военную выучку.
– Есть!
– Все остальные – со мной.
Дабурчик почесал шею.
План устранения наемников не был продуман до мелочей, но капрал не сомневался, что он сработает. В конце концов, удача благоволит решительным, а с этим у галанитов все было в порядке. Каждый солдат получил пистолет с глушителем, и каждый был готов исполнить приказ: перебить наемников, с которыми они еще вчера отбивали атаку спорки. Впрочем, разницу между пиратами и спорки настоящие галаниты улавливали плохо.
– И помните, ребята, только от вас зависит, сможем ли мы убраться с этой ипатой планеты.
Перед полетом солдатам Дабурчика оказали неслыханную, совершенно невозможную честь – дозволили встретиться с директором-наблюдателем, который лично рассказал о необычайной важности экспедиции. И еще директор-наблюдатель пообещал, что с Ахадира они вернутся богачами.
Так что проблем с мотивацией люди Дабурчика не испытывали.
– Выдвигаемся на исходные, – распорядился капрал. – Начинаем через…
Фразу оборвал выстрел…

– Кто идет?
– Свои.
– Кто?
– Баурда. – Дан поднялся на площадку башни и поежился: – Зябко сегодня.
Галаниты не ответили, пристально и без особого дружелюбия глядели на игуасца и ждали продолжения разговора.
– У меня спички закончились, а напарник, стервец, свои забыл. – Дан показал трубку. – Поделитесь?
– Курить на посту запрещено, – хмуро напомнил Весчик.
– Не будь занудой, брат. Я за парапет присяду, и никто ничего не увидит.
– А кто будет слушать спорки?
– Напарник.
– Но…
– Дай ему огня, – велел Цучик. – Он разведчик, он знает, что делает.
Весчик мгновенно понял партнера – отвлечь внимание Дана спичками, убить его, после чего заняться вторым разведчиком, – и полез в карман:
– Ладно, пусть…
И в этот момент Баурда ударил стоящего за спиной Цучика. Ударил дважды. Сначала локтем в лицо, отбросив и не позволив достать пистолет. А через мгновение, развернувшись – ножом.
Клинок вошел под ребра, однако освободить его разведчик не сумел: умирающий Цучик вцепился ему в руку. Резкий толчок, движение в сторону – уклонение от возможного удара сзади, пальцы смыкаются на рукояти второго ножа, молниеносный разворот и… И взгляд упирается в черный глазок пистолетного дула.
Все.
Весчик давит на спусковой крючок, но в следующий миг из его головы вылетает красный фонтанчик. А еще через мгновение Дан слышит грохот выстрела и понимает, что Курок не подвел.

– Идиоты! – Секачу ясно, что галаниты на ногах и можно ругаться в полный голос, но все равно шипит. – Ипатые кретины!
Берт не ожидал от игуасцев такой глупости, надеялся, что Баурда уберет галанитов без лишнего шума, а потому – взбешен. Но накатившая злоба не мешает менсалийцу принимать правильные решения, и он орет:
– Дабурчик! Тревога! Спорки полезли! – Не получилось в тишине, попробуем обманом. – Выводи своих!
– Иду! – орет в ответ капрал, а из окна летит граната.
– Дерьмо!
В грохоте взрыва никто не слышит выстрелов, что доносятся со стороны ворот.

…Небо предрассветное, серое, чересчур серое – черное едва-едва покачнулось, целиться сложно, однако делать нечего, хочешь жить – целься и убивай.
Баурда бежит по галерее, пытаясь понять, что происходит в комплексе. Два взрыва на площади – кто-то бросил гранаты, но кто? Свои или чужие? И кто они – свои? Менсалийцы? Впрочем, сейчас – да, менсалийцы. Раз договорились, значит, свои. Но кто бросил гранаты? И кто орет? Кого ранило?
– Курок! Что у тебя?!
– Цель!
Молодой разведчик останавливается, вскидывает карабин и стреляет.
– Есть?
– Нет!
Слишком темно. Еще слишком темно… Форма у галанитов серая, в темноте почти неразличимая…
– Хня!!
Инстинкт, иначе и не скажешь. Инстинкт самосохранения выручил, обостренный до предела. В самый последний момент Дан рванулся в сторону, и пуля, что должна была пробить голову, вгрызается в деревянный столб.

– Минус один!
Это Бачик, неунывающий Бачик, отличный механик и превосходный стрелок. Он давно сменил пистолет на карабин и лично уложил трех менсалийцев. Уже трех. Но героизм Бачика пропадает втуне, поскольку остальные галаниты похвастаться такими же результатами не могли.
Выстрел.
Дабурчик трижды стреляет в ответ, отбрасывает разрядившийся пистолет и берется за винтовку.
Сколько им осталось? Два магазина? Три? Сколько это в патронах?
Выстрел, выстрел, выстрел…
Люди на башне убиты, посланные к воротам не вернулись, попытка прорваться к «Макнауту» не удалась, гранаты закончились, а они с Бачиком заперты в доме без всякой надежды на спасение.
– Ненавижу!
Дабурчик стреляет, перезаряжает карабин и снова стреляет. И проклинает день, когда согласился лететь на Ахадир…

– Я свой!
– Кто?
– Баурда!
– А чего молчишь?
– А чего стреляете?
Навстречу выходят два менсалийца.
– Мы ворота едва отбили. Туда два галика притащились, Удо и Ханса положить успели.
– То есть они собирались нас мочить?
– Получается.
– Отличная шутка!
Но болтать некогда. В храмовом комплексе продолжается перестрелка – галаниты засели в одном из домов, – и Баурда, прищурившись, интересуется:
– По крышам лазить умеете?
Менсалийцы понимают его с полуслова.
– Пройдем через второй этаж?
Следопыт не отвечает: перемахивает через парапет и прыгает на скат, начинающийся в паре метров от стены. Теряет мгновение, пытаясь поймать равновесие, после чего вскидывает вверх большой палец и начинает взбираться к коньку. Менсалийцы и Курок бросаются следом.

* * *

– Я лежал на большом плоском камне, который успел сильно нагреться на солнце. Я отдыхал, смотрел в небо и думал… – Помпилио прищурился и улыбнулся. – Я не помню, о чем думал. Мое прошлое пряталось, а значит, тем для размышлений было немного. Скорее всего, я просто лежал и смотрел в небо, но не дремал. Я абсолютно уверен в том, что не дремал…
– Это важно? – тихо спросила Старшая Сестра.
– Да, потому что в какой-то момент я увидел в небе цеппель.
Они разговаривали в кают-компании «Неудержимого», в большой комнате, посреди которой стоял длинный стол. Алокаридас ушел спать – старый жрец был плох, держался из последних сил и пользовался любой возможностью для отдыха. Спутники адигена разделились: мужчины сидели в кубрике, а Марина заперлась в каюте. Старшая Сестра тоже не отказалась бы от недолгого уединения, но, встретив Помпилио, решила потратить свободное время на разговор – адиген был ей интересен. Сейчас женщина расположилась в кресле и взяла в руки бокал с вином – она знала, что этот жест расслабит собеседника. Помпилио же развалился на диване и говорил негромким, спокойным голосом. Но в глаза женщине не смотрел. После ухода жреца – не посмотрел ни разу.
– Я увидел небольшой пассер, – продолжил адиген. – Я видел его весьма четко, сумел разглядеть в подробностях: двухпалубная гондола, эмблема бахорской транспортной компании на корпусе… Я еще удивился, что он не маневрирует, просто висит в небе… А потом заметил, что иллюминаторы освещены, и снова удивился – зачем включать свет средь бела дня?
– Кажется, я догадалась, что вы видели, мессер, – прошептала Старшая Сестра.
– Я хотел позвать своих людей, но вдруг заметил у горизонта темное пятно. То есть сначала я решил, что это пятно, а потом разглядел отростки… – На губах Помпилио заиграла грустная улыбка. – Это был «рогатый клещ», один из Больших Знаков. Он спешил, торопясь вцепиться в пассер до того, как тот выйдет из Пустоты, и потому показался мне пятном – он двигался очень быстро.
– Это случилось не на Ахадире, – мягко перебила его женщина. – Мы называем такие вещи «иллюзиями Пустоты».
– Я видел то, что случилось далеко отсюда. Во время перехода этого пассера с одной планеты на другую.
– Да, мессер.
– Еще одна тайна Ахадира?
– Совершенно верно.
Адиген заложил руку за голову.
– Любой ученый Герметикона отдал бы половину жизни за то, чтобы оказаться здесь.
– Вы обещали, мессер, – обронила женщина.
– Я помню. – Помпилио сменил позу, теперь он почти лежал на диване, вытянув ноги на подушках. – Алокаридас не похож на обычного спорки. Его рога, тяжелая челюсть, клыки… Я удивлен, что ты мне его показала.
– Вы обещали, мессер, – повторила Старшая Сестра.
– Камни сделали его таким?
Разумнее всего было бы не отвечать, перевести разговор на нейтральную тему, но… Но хитрый адиген так ловко подошел к интересующему его вопросу, что отступление обязательно вызовет подозрения.
«А ведь он не гипнот, – вздохнула про себя женщина. – Он просто умеет общаться. И умеет делать выводы».
– Да, мессер, вы правы: на Алокаридаса повлияли Камни.
– Он долго был рядом с ними?
– С детства.
– Расскажи мне о Камнях, – слабым голосом попросил адиген.
К этому он вел разговор – хотел узнать секреты священного места. Этого он добивался, но…
«Почему бы и нет? В конце концов, все, что Помпилио узнает, умрет вместе с ним».
Старшая Сестра глотнула вина.
– Первые Камни были найдены задолго до того, как люди вновь научились путешествовать между мирами. Мы были рассеяны по Вселенной, не поддерживали связь друг с другом, но на всех своих планетах спорки отыс кали по одному Камню и поняли, что они – дар Отца. Камни стали почитать священными.
– На всех планетах… – пробормотал Помпилио. – На всех планетах, разделенных гигантскими расстояниями, возник одинаковый культ. Невероятно.
– Такова была воля Отца.
Отверженные, выброшенные из своих миров, разочарованные и едва не погибшие спорки отчаянно нуждались в новой идее и нашли ее, назвав Белый Мор своим Отцом. В чем-то они были правы, но адиген, как ни старался, не мог этого осознать. Для него, как и для любого другого человека, Мор был страшной болезнью, не более.
– Потом, когда спорки полетели к звездам, мы поняли, что замысел Отца заключался в объединении. Он рассеял нас по Вселенной, проверяя крепость нашего духа, и мы с честью выдержали испытание, – гордо произнесла Старшая Сестра. – Мы поняли волю Отца и воздвигли на Ахадире Храм, в котором собираем все найденные Камни. Теперь они символизируют наше единство…
– Они встречаются только на планетах спорки?
– Камни есть во всех мирах, мессер. Иногда большие, по пятьдесят-сто килограммов, иногда совсем маленькие, но обычно они размером с кулак. – Еще глоток вина. – Мы умеем находить их. Гипноты впадают в особый транс, призывают на помощь Отца и постепенно, шаг за шагом, приводят нас к Камню. Порой на поиски уходят годы, но мы терпеливы.
– Почему вы стали им поклоняться?
– Есть причина, – уклончиво ответила Старшая Сестра.
– Рога Алокаридаса?
«Если бы все было так просто…»
– Чтобы в организме спорки произошли замеченные вами изменения, мессер, нужно прожить рядом с Камнями много лет. Только тогда накопленная внутренняя сила начинает прорываться наружу.
– Внутренняя? То есть… – Помпилио улыбнулся. – То есть, Камни усиливают способности… Гипнотические способности, я полагаю?
– Помогают полнее раскрываться тем из нас, кого Отец отметил особо, – подтвердила женщина. – Послушники проводят в Красном Доме три-четыре года, и за это время Камни в разы увеличивают их силу.
– Но не дают рогов.
– Почему вы так привязались к рогам?
– Потому что ты прячешь их обладателей.
А как он еще мог ответить? И что может быть правильнее этого ответа? Верховный жрец Красного Дома и те послушники, которые по недосмотру или другим причинам, начали меняться, никогда не покидали Ахадир.
– Люди не готовы увидеть тех, кто идет дорогой Отца, – тихо ответила женщина. – Увидь они Измененных…
– Увидь они Измененных – обязательно спросили бы об этой дороге, и тебе пришлось бы рассказать о Камнях, – перебил Сестру адиген. – А к этому ты не готова.
– Стена и без того высока.
– Рано или поздно кому-то придется через нее перепрыгнуть. – Помпилио помолчал. – Тем не менее твой ответ не полон. Спорки достаточно разумны и не стали бы обожествлять Камни только потому, что они усиливают способности. Ведь способности даровал Отец, а не минерал.
«Он умнее, чем я предполагала».
Культ Отца вызывал у адигена недоумение, но оно не помешало ему разобраться в тонкостях верований спорки.
– Вы внимательны, мессер.
– Я умею делать выводы.
Старшая Сестра кивнула, после чего твердо произнесла:
– Мы верим, что в Камнях заключена суть нашего Отца.
– Белый Мор не породил вас, а изменил, – немедленно ответил адиген.
– Отец создал нас, в этом нет сомнений.
– А кем вы были до его пришествия? Амебами?
– Мы были другими. – Почувствовав горячность Помпилио, Старшая Сестра улыбнулась. – Мы не отрицаем Добрых Праведников и Первых Царей, мессер. Мы с уважением относимся к Олгеменической церкви, приверженцем которой вы являетесь, но… Но мы были избраны Отцом. Из того материала, что у него был, он создал то, что есть сейчас. Он создал спорки, в этом нет сомнений.
Классический ответ ортодокса.
– Вы покажете мне Камни? – быстро спросил адиген. – После того, как все закончится, разумеется.
– Камни опасны для людей, – машинально ответила женщина.
– Есть доказательства?
– Они… В смысле – вы умираете.
И поняла, что сказала.
И замерла с открытым ртом.
Он все-таки ее обманул. Увлек разговором о религии, заставил говорить, не задумываясь, а сам терпеливо выжидал, заготовив каверзный вопрос. Может, наплевать на собственные слова и покопаться в голове адигена? Пока не поздно.
– Люди умирают от Белого Мора?
«Отвечать или нет? Да, чего уж там…»
– Симптомы очень похожи, но болезнь, что поражает обычных людей, незаразна. – Старшая Сестра отставила бокал. – И возникает она только при контакте с Камнями.
– Другими словами, легенды о Красных Камнях правдивы. Любопытно… Но почему, в таком случае, не возникла еще одна пандемия?
Вопрос Помпилио задал не Сестре, а себе – получив информацию, он тут же принялся ее обдумывать, – но женщина ответила:
– Потому что на то есть воля Отца.
– Да, да, конечно… – Адиген отмахнулся от слов собеседницы, словно от мухи. – Я думаю, что когда-то давно к Красному Камню прикоснулся человек, который заболел, но не умер, а стал заражать других. Болезнь, скрытая в Камнях, изменилась, стала передаваться от человека к человеку… Именно так семь лет назад начиналась эпидемия сухирской язвы: был разносчик, на которого болезнь не действовала… Получается, Белый Мор…
– Мессер, я прошу вас не богохульствовать. Вы затрагиваете важные для меня вещи.
– Не затрагиваю, я в них разбираюсь… Уже разобрался… В Камнях скрыта первопричина, исходная зараза…
Если гипнотизировать адигена, то прямо сейчас, пока еще есть время. Но как заставить Помпилио посмотреть ей в глаза? Встать и подойти?
– Я дал слово, – неожиданно напомнил Помпилио. И прежде, чем удивленная женщина ответила, произнес: – К тому же я не сомневался, что у спорки есть иммунитет к Белому Мору. Собственно, никто в этом не сомневается.
– Наши предки заплатили огромную цену, – тихо проговорила Старшая Сестра. – Многих убили, остальных выгнали умирать, и они умирали. Выжили только те, кого выбрал Отец. Он много у нас отнял, но и дал много. Он сделал нас другими. – Женщина выдержала паузу. – Наши предки пережили тяжкие испытания, и потому вы, люди, боитесь нас.
«Посмотри мне в глаза! Посмотри!»
Но адиген продолжал валяться на диване, не выказывая никакого желания исполнять приказы Старшей Сестры. А после того, как та замолчала, поинтересовался:
– Что дальше?
– Дальше? – удивилась женщина.
– Без продолжения твоя речь являет собой весьма угрожающее заявление, – объяснил Помпилио. – Но я не чувствую в тебе ненависти или зла, только обиду.
«Отец великий, он видит меня насквозь!»
Много лет прошло с тех пор, как Старшая Сестра в последний раз испытывала страх. Она была сильной, она была могущественной, она привыкла к этим ощущениям, но человек, что расслабленно лежал на диване, пугал женщину. Он был умен и тем опасен. Его следовало загипнотизировать или убить. Или сначала загипнотизировать, а потом убить. Или…
«Или я должна ему поверить?»
Не допустила ли она ошибку, решив обмануть адигена? И не просто адигена, а из рода даров, правящих уже тысячу лет?
– Если вам интересно, хочу ли я возвращения Белого Мора, то нет, не хочу, – твердо произнесла Старшая Сестра.
– От твоего желания мало что зависит, – угрюмо парировал Помпилио. – Если до Камня дотронется потенциальный разносчик заразы, Белый Мор вернется. И ты это понимаешь.
– Я осторожна!
– Камни опасны!
«Да! Опасны! И поэтому я их прячу! От всех прячу! Но я не могу отказаться от них, потому что они дают силу моим людям! Вам Камни несут смерть, а нам – могущество!»
Нужно ли все это объяснять? Нет, пожалуй, нет. Объяснения похожи на оправдания, а Старшая Сестра не чувствовала за собой вины. Поскольку делала то, во что верила.
Но был вопрос, который она не могла не затронуть.
– Некоторые спорки мечтают о возвращении Отца. Они считают, что Второе пришествие окончательно очистит Вселенную.
– Камни – это оружие. Не заряженное, но все равно опасное.
– И многие люди с удовольствием завладели бы им, – в тон адигену ответила Старшая Сестра. – Я выбрала Ахадир потому, что сюда никто не может добраться: ни люди, ни спорки. В Красный Дом приходят лишь избранные, лишь те, кто разделяет мои опасения, кто согласен с моим видением ситуации, кто верит, что нам не нужно Второе пришествие. Я положила свою жизнь на то, чтобы Камни оставались в надежных руках.
– Сестры разделяют твои убеждения? – небрежно осведомился адиген.
Женщина вздрогнула:
– Что?
Разглядывающий потолок Помпилио мило улыбнулся:
– Я видел, как ты среагировала на имя моей бамбады, Сестра: ты была поражена и едва справилась с собой. Ты услышала то, чего не ожидала услышать. Ты вдруг поверила в совпадение…
«Проклятая бамбада!»
– Я же, в свою очередь, удивился твоему удивлению, – задумчиво продолжил адиген. – Особенно когда вспомнил, что легенде о трех сестрах Тау больше двухсот лет. Спорки вроде столько не живут… – А следующая фраза прозвучала ударом хлыста: – Или живут?
Молчание.
– Таков был подарок Отца трем сестрам Тау?
«Что я наделала?»
– Теперь, когда я узнал все твои тайны, ты жалеешь, что завела со мной разговор, – свободно продолжил адиген. – И думаешь, что меня следует убить.
– Думаю, – хрипло признала женщина.
– Но ты этого не хочешь. Я вижу – не хочешь. Ты хорошая, Старшая Сестра Тау. Суровая, но хорошая. А твои сестры?
«Как я могла довести разговор до такого финала? Почему позволила Помпилио узнать всю правду? Потому что он скоро умрет?»
Нет, не только.
Еще потому, что ей нужно было выговориться. Нужно было рассказать о том, что она делает и почему. Не спорки рассказать – человеку. А в ее положении нет лучшего слушателя, чем приговоренный к смерти адиген.
Ею приговоренный.
– Так что насчет твоих сестер?
– Наша младшая, Тайра, ненавидит людей, – через силу произнесла женщина. – Но я не пускаю ее на Ахадир.
– А твои люди? Они такие же стойкие?
«Алокаридас! Добрый, деликатный Алокаридас, требующий крови! Он стойкий? Или нет?»
– Да, мессер, стойкие.
– Ты взвалила на себя необычайно тяжелую ношу, Старшая Сестра, – проникновенно произнес адиген. – Ты идешь по тонкой нити, натянутой между спорки и людьми. Ты пытаешься балансировать, но раскачиваешься все сильнее. Мне жаль это говорить, но рано или поздно тебя заставят сделать выбор.
«Уже заставили, мессер, уже…»
– Не позволяй темноте завладеть твоей душой, Сестра. Не утешай себя тем, что обязана хранить тайну… – Помпилио резко поднялся с дивана, одним широким шагом приблизился к женщине, наклонился и пронзительно взглянул ей прямо в глаза: – Тайна порождает неизвестность, а неизвестность – страх. Тебе сказать, что порождает страх?
– Войну, – прошептала Старшая Сестра.
– В основе всех войн лежит непонимание или нежелание понять друг друга. Сейчас между людьми и спорки выстроена стена, почему бы тебе ее не сломать?

* * *

Беспросветный мрак, что еще несколько минут назад властвовал за иллюминаторами, начал сдавать позиции. Он был еще силен, еще укрывал от взора облака и скалистые пики гор, но начал сереть, плавно переходя в недолгие предрассветные сумерки и тем обещая наступление нового дня. Обещая скорое окончание этой опасной, бестолковой и необычайно важной экспедиции. Новый день Ахадира – новый день Герметикона. Так сказал директор-наблюдатель, и Осчик не видел оснований не доверять словам двоюродного деда.
Скоро все изменится. Ученые изучат Ахадир, познают тайны Вселенной, укрепят могущество Галаны, и человечество вступит в новую эпоху. Власть Компании станет абсолютной, и он, Вальдемар Осчик, будет богат и знаменит.
Скоро наступит новый день.
Но сначала будет мрак.
И кровь.
Вальдемар поднялся с узкой койки, на которой без сна пролежал два последних часа, вытащил из-под нее чемодан, открыл его, разворошил одежду и достал металлический ящик, в котором были спрятаны пистолет и три запасные обоймы.
Сначала будет кровь.
Последний час Вальдемар размышлял над вопросом, почему Мондалумчик отправил на Ахадир именно его? В колоде Департамента секретных исследований было множество привычных к полевой работе профессионалов, многие из которых превосходили Осчика и опытом и умениями. Но дед выбрал его. Потому что родственник? Или потому, что ради успеха Вальдемар пойдет на все: не задумываясь, убьет, предаст и обманет. Причем даже своих, галанитов. Судьба капрала Дабурчика и его людей оставалась непонятной. Даже если они справятся с менсалийцами, их, скорее всего, придется бросить, но… Но Вальдемар не испытывал угрызений совести. Главное – выполнить приказ, все остальное – допустимые потери. Что стоят несколько жизней на фоне новой эпохи?
На фоне того, что он, Вальдемар Осчик, будет богат и знаменит?
Дед знал своего внука, а потому отправил на Ахадир не опытного офицера, привыкшего заботиться о своих людях, а честолюбивого Вальдемара.
Безжалостного?
«Нет! Твердо идущего к цели!»
Осчик спрятал пистолет за пояс, прикрыл его курткой, рассовал по карманам брюк обоймы и, гордо вскинув голову, вышел в коридор.
Встреча с Хеллером и Вандаром состоится на мостике. Это будет очень важная встреча…

Лео Мон и Мойза застряли в кузеле. Сначала, как было договорено, осмотрели орудия, затем переместились в машинное отделение да там и остались, ведя веселые, но бессмысленные разговоры с механиками. Спорки ни на секунду не выпускали чужаков из поля зрения, но Мон и Мойза дали понять, что с пониманием относятся к мерам предосторожности. Рыжий поведал, как случайный попутчик стащил у него сумку, а Лео подивился дружелюбию Старшей Сестры, добавив, что на его цеппеле порядки куда строже. А поскольку оба старательно избегали подозрительных тем, не расспрашивали ни об Ахадире, ни о подробностях жизни на нем, то очень скоро их диалог со спорки превратился в дружеский треп, обильно сдобренный солеными шутками и цепарскими байками.
Помпилио, оставив погрузившуюся в размышления Сестру в кают-компании, отправился к себе, где его ждала Марина.
– Все идет по плану?
– «Неудержимый» приближается к противнику, Ллойд и Белла идут к храму, спорки настороже, а Старшая Сестра собирается нас убить. – Адиген улыбнулся: – Да, Марина, все по плану.
– Главное, что у тебя хорошее настроение.
– Чем труднее достается победа, тем она слаще. – Помпилио посмотрел на зачехленную бамбаду, но доставать ее не стал. Вместо этого взял девушку за руку: – Ты выглядишь грустной. – Пауза. – Страшно?
– И страшно тоже, – не стала скрывать Марина, глядя мужчине в глаза. – На самом деле я переживаю за ребят… – Короткий вздох. – За Беллу.
И не просто переживала – в глазах девушки застыла тревога, которая о многом сказала погрустневшему адигену.
– Она справится, – коротко сказал Помпилио.
– Я знаю, – прошептала девушка. – Но… мы правда вернемся за ними? Я не хочу оставлять их на Ахадире. Это… это неправильно.
– Если мы захватим «Неудержимый», то получим подавляющее превосходство в огневой мощи, – мягко, но очень уверенно произнес Помпилио, ответив на взгляд Марины. – На Ахадире нет силы, способной тягаться с импакто, а потому мы спокойно вернемся к храму и возьмем Ллойда и Беллу на борт. Они – мои люди, и я буду о них заботиться.
– Потому что ты адиген.
– Да, потому что.
Девушка судорожно вздохнула.
Получив честный ответ, она заметно успокоилась, однако Помпилио не закончил:
– Единственный, кто может нам помешать, – Старшая Сестра.
– Я помню…
– Она хочет нашей смерти. Она не отдаст нам импакто, а это единственный способ спасти Беллу.
– Я знаю.
Адиген обнял девушку за плечи и прижал к себе:
– Только Старшая Сестра способна помешать нам вернуться за Беллой. Только Старшая Сестра. Она ненавидит меня, она ненавидит Беллу. Помни об этом.
– Хорошо… – Марина закрыла глаза и спрятала лицо на груди Помпилио. – Я все поняла. Старшая Сестра – наш враг.

– Почему Грозный назвал гипнотом тебя?
– Не Грозный, а Помпилио, – поправил девушку Ллойд.
– Не уходи от вопроса.
Прохладная фраза стерла с лица Чизера ухмылку, и он ответил серьезным тоном:
– Чем ты недовольна?
– Я…
– Ты привыкла получать заслуженное? Хочешь, чтобы все знали, что это ты управилась с мырами?
– Да, – честно ответила синеволосая, надменно вскинув подбородок. – А что?
– А то, что мы не можем доверять нашим друзьям, и потому Помпилио вынужден принимать меры предосторожности: если что, они в первую очередь нападут на меня, и у тебя будет время ответить, – негромко объяснил Чизер. – Кроме того, он обозвал меня дрессировщиком, а не гипнотом. В противном случае я не продержался бы и минуты.
– Пожалуйста, прекратите болтать, – попросил идущий позади Брашас.
Вождь спорки не слышал ни слова, но ему действовал на нервы шелестящий шепот пленников… Нет, бывших пленников, а сейчас – союзников. Которых еще предстоит убрать…
Двусмысленность ситуации и ее откровенная неприглядность также раздражали Брашаса. Он был воином и подличать не любил: если враг, значит, враг, если друг, значит, друг. Даже проникновенная речь Старшей Сестры не помогла – осадок, как говорится, остался. К тому же убить придется своих же, спорки, волею случая занесенных на священную планету и более ни в чем не виновных.
Вот и срывался охотник, злясь не столько на спутников, сколько на себя.
– Помолчите!
– Нас могут услышать?
– Лучше не рисковать.
– Извини.
Старшая Сестра отправила в храм два десятка воинов, вооруженных карабинами, дробовиками и пистолетами. Для серьезного боя маловато – у засевших в Красном Доме чужаков были пулеметы и бронемашина, – но храм люди Брашаса удержать могли, а большего от них не требовалось. Предполагалось, что воздушный бой продлится недолго, закончится победой «Неудержимого», после чего чужакам не останется ничего, кроме капитуляции.
– Внутри вы будете молчать, молчать и еще раз молчать, понятно? – Брашас угрюмо посмотрел на пленников-союзников-жертв. – Молчать, что бы ни случилось.
– Я должен буду позвать зверей, – с улыбкой напомнил Ллойд. – Жесты дело важное, но говорить все равно придется.
– Только с моего разрешения.
– Хорошо.
Тем временем три воина, поднатужившись, сдвинули в сторону камень, и Брашас указал на открывшийся проход:
– Сначала будет узко, пойдем по одному, потом, в коридоре, станет проще.
– Я должен идти первым, – немедленно сказал Чизер. – Не хочу, чтобы мой питомец съел кого-нибудь из твоих бойцов.
– Между проходом и внутренним коридором есть дверь, которую твоим зверькам не открыть, – объяснил Брашас. – Так что в проходе безопасно.
– Поверю тебе на слово.

– Никогда! – рявкнул Осчик, словно Вандар мог его слышать.
И едва не погиб – кто-то выстрелил на голос, и пуля пробила перегородку в полуметре от головы галанита.
– У тебя нет выхода, – продолжил увещевания капитан. – Я не хочу ссориться с Компанией, Вальдемар! Что мне это принесет, кроме проблем? Даю слово, что оставлю тебя в живых. Тебя и всех, кто меня предал.
Вандар сидел на капитанском мостике и гудел в переговорную трубу, наполняя помещения цеппеля успокаивающим басом. А его люди дополняли предложение плотным огнем, не позволяя бунтовщикам высунуться из кубрика.
– Вальдемар, опомнись. Ты устал, у тебя сдали нервы, но это объяснимо: экспедиция получилась трудной. Я посажу тебя под замок и выпущу в первом же порту. Даю слово.
– Сука!
Выстрел, еще один и еще… В пистолет вошла последняя обойма.
Кто именно из людей Хеллера оказался предателем, Осчик не знал, да и не хотел знать. Плевать ему на это знание. Сейчас – плевать.
Он вышел в коридор, почти дошагал до мостика, удивляясь, что не видно старпома – они договорились встретиться у дверей, – и услышал шум. Крик. А следом – грохот, и в коридор вывалился окровавленный Хеллер.
Вальдемар среагировал мгновенно: выхватил пистолет и, отступая к лестнице, открыл огонь по людям Вандара. Отбился, ухитрившись добраться до второй палубы, однако толку от этого не было никакого: бунт провалился.
Верные капитану цепари сумели отстоять и астринг, и машинное отделение, и теперь наседали со всех сторон, заблокировав неудачливых мятежников в кубрике.
– Предлагаю последний раз: сдавайтесь!
Трое цепарей – все, что осталось от заговорщиков Хеллера, – одновременно посмотрели на Осчика.
«Тупые твари!»
Но ведь прав проклятый капитан, во всем прав: выхода нет. Бунт провалился и выбор невелик: держаться до последнего патрона либо поверить в искренность Вандара.
– Надо сдаваться.
– А как же мы?
– Поверьте капитану на слово.
Безжалостному пирату? Человеку, приказавшему бомбить мирный поселок?
– Тебя он тоже убьет, – вздохнул самый старший из цепарей. – Вандар никого не прощает.
И что? Разве это повод отказываться от надежды? В конце концов, в чем-то капитан прав: ссориться с Компанией ему не с руки.
– Вальдемар, сдавайся!
Осчик опустил пистолет и громко выругался.

– До сих пор нас прикрывал хребет Скарамарога, – произнесла Старшая Сестра, глядя на проплывающие за окнами мостика горы. – Но скоро он закончится, и нам придется…
– Ты говорила, что экспедиционный цеппель держится высоко в небе, – припомнил Помпилио.
– Так и есть, – подтвердила женщина, весьма недовольная тем, что адиген ее перебил.
– В таком случае, нам нужно быстро, пока не рассвело, набирать высоту. Твои люди справятся с маневром, или пригласить капитана Мона?
Рулевой фыркнул. Марина, стоящая за спиной Помпилио, – тоже, только не зло, а весело.
– Не нужно говорить о нас в уничижительном тоне.
– Не давай повода, – махнул рукой адиген. – Высотомер работает или будем ориентироваться по веревочке с грузиком?
– Мессер, прошу вас…
– Я получил доклад о состоянии кузеля, – жестко продолжил Помпилио. – Твоему шифбетрибсмейстеру что-нибудь говорили о пользе регулярных профилактических работ?
– Состояние машины хорошее… насколько это возможно.
– Ты сделала правильную оговорку, Сестра: «насколько это возможно». Мойза доложил, что крейсер не сделает больше шестидесяти лиг в час.
– Нам удавалось выжать только пятьдесят.
– Очень плохо. – Адиген брезгливо скривился. – Говоря откровенно, я крайне разочарован.
– Нам неизвестны характеристики вражеского цеппеля, мессер, а потому ваши нападки…
– Несвоевременны? Да. Но от этого они не становятся менее весомыми, Сестра. – Помпилио яростно топнул ногой. – Современные импакто делают до семидесяти лиг в час. А мой ИР – до ста.
– Ваш ИР не вооружен восьмидесятимиллиметровыми орудиями.
– Ты пропустила замечание насчет новых импакто.
– Мы не знаем, импакто ли это.
– Скоро выясним.
– Вот именно. – Старшая Сестра выразительно посмотрела на адигена, но он ответил спокойным, открытым взглядом. – К чему вы заговорили о скорости, мессер?
– Мы откроем огонь сразу, как только увидим противника, – объяснил Помпилио. – Я буду в орудийной башне, а твои люди должны удержать цеппель на курсе. Ты когда-нибудь принимала участие в бою? В настоящем воздушном бою?
Врать не имело смысла.
– Нет.
– В таком случае просто идите на сближение с максимальной скоростью, а все остальное сделаем мы с капитаном Моном, понятно? Полагаю, у нас получится разнести противника до того, как он соберется ответить.
– А если не получится?
– В этом случае я поднимусь на мостик и преподам тебе урок маневрирования в боевых условиях, – любезно ответил Помпилио и повернулся к дверям. – Марина, ты останешься на мостике.
И вышел прежде, чем Старшая Сестра успела ответить.
– Я… – Марина развела руками, после чего испуганно посмотрела на спорки. – Мне остаться?
Старшая Сестра наградила девушку ледяным взглядом, после чего перевела его на поднявшегося на мостик жреца:
– Ты встретил нашего друга?
– Похоже, он меня не заметил, – хмуро ответил Алокаридас.
– Мессер увлечен предстоящим сражением, – робко пояснила Марина.
– Что она здесь делает?
– Пусть остается. – Старшая Сестра подошла к лобовому окну, помолчала, после чего неожиданно спокойно произнесла: – Кажется, я понимаю адигена: ожидание воздушного боя немного… нервирует.
– А если боя не будет? – едва слышно спросил остановившийся рядом с женщиной жрец. – Если экспедиционный цеппель не вооружен?
– Я запрещаю трогать Помпилио до тех пор, пока враг остается в воздухе, – также шепотом ответила Старшая Сестра. – Мы обязаны сохранить тайну Ахадира и не должны рисковать.

Тяжелые пушки «Неудержимого» были размещены треугольником: одна на носу и две по бортам, обеспечивая импакто максимально возможный сектор обстрела. Конструкция орудийных башен оказалась старой, но не устаревшей, и обеспечивала приличный угол возвышения – дальность в четыре лиги считалась весьма неплохим показателем для восьмидесятимиллиметровых пушек. Стволы находились в нормальном состоянии, механизмы работали исправно, одним словом, доклад, что подготовил инспектировавший оружие Мон, обнадеживал.
Когда Помпилио появился в носовой башне, Лео уже находился там – сидел на табурете, облокотившись на казенник, и травил анекдоты. Собравшиеся вокруг артиллеристы периодически покатывались со смеху, и во взглядах, которые они бросали на старого капитана, не было даже намека на подозрительность и враждебность. Мон выполнил приказ Помпилио на «пять»: пустил в ход все свое обаяние и завоевал расположение спорки.
– Доложите!
Жесткий офицерский тон заставил артиллеристов собраться:
– Орудие готово к бою, мессер.
– Ждем не дождемся, когда на горизонте появится противник, – добавил поднявшийся на ноги Лео.
Помпилио кивнул, жестом разрешая расчету стоять «вольно», после чего осведомился:
– Где Мойза?
– Остался у кузеля.
– Он инженер, – объяснил старший спорки. – Ему нечего делать в орудийной башне.
– Хорошо. – Адиген взял в руки бинокль. – Заряжайте орудие.
– А что это за ракета? – громко спросил один из артиллеристов.
Предрассветное небо прочертила тонкая зеленая молния.

Теперь их осталось пятнадцать. Всего пятнадцать: два игуасца и тринадцать менсалийцев. Запланированная резня превратилась в ожесточенное побоище, в котором полегло несколько человек, бывших сейчас на вес золота, но Секач не расстроился. Или не показал виду.
– Мы успели вовремя, – хмуро бросил он Дану после боя. – Эти суки планировали нас перебить.
– Осталось понять, кто отдал приказ: Осчик или Вандар?
– Ты говорил, что Вандар хотел задержаться, – припомнил Берт, покусывая губу. – Так что наша гибель на руку галаниту.
– Я с удовольствием перережу ему глотку.
– Нет, Осчик – мой. – Секач сдавил рукоять секача. – Обещаю – ему будет очень больно.
– Как скажешь. – Баурда оперся на карабин и тяжело вздохнул: – А теперь самое главное, Берт, – добраться до цеппеля.
– На «Докторе» могли слышать перестрелку, так что не будем заморачиваться с Камнями, – решительно произнес Секач. – Скажем, что на нас напали спорки и перебили изрядную часть солдат. В любом случае, нам тут не удержаться.
– Переодень пару своих ребят в галанитскую форму.
– Согласен. – Берт выдержал паузу. – Возможно, нам не придется нападать на ребят с цеппеля. Вандар не дурак, пересчитав нас, он поймет, что экспедиция провалилась.
– Обо мне не волнуйся: я буду молчать о заговоре, – твердо пообещал Баурда. – Но если Вандар откажется…
– Мы с тобой отправимся на цеппель в первой же корзине, Дан. Если Вандар откажется уходить, то…
– Мы все еще союзники.
– Именно.
Мужчины пожали друг другу руки.
А примерно через четверть часа Секач пустил в небо зеленую ракету, призывая «Черный Доктор» к храму.
– На что ты рассчитывал, идиот? Думал, я не контролирую команду?
– Десятерых ты не проконтролировал, – холодно ответил Осчик.
– Шестерых, Вальдемар, всего шестерых: Петер тебе наврал. – Вандар топнул ногой. – Я знал о твоем тупом заговоре с самого начала, чтоб меня манявки облепили. А знаешь, почему я знал? Потому что никогда тебе не доверял, понял? Ты галанит, Вальдемар, хочешь ты того или нет, но бороться с собственной породой ты неспособен. Вы всегда будете искать способ обмануть, предать или ударить в спину, чтобы захапать себе всю добычу. Мне пятьдесят лет, Вальдемар, я вдоволь насмотрелся на твоих сородичей, и потому ни на миг не выпускал тебя из поля зрения!
Допрос Вандар устроил на мостике. Поставил связанного Осчика к стене, а сам разгуливал вокруг, не забывая прихлебывать из кружки крепкий кофе с коньяком. Зрители – астролог, рулевой и шифбетрибсмейстер – понятливо помалкивали, не мешая капитану наслаждаться моментом.
– Ну, хорошо, ты меня обыграл, Жак, – устало произнес Вальдемар. – Доволен?
«Тебе весело, тупая скотина? Радуйся, пока есть возможность. Как только ты вернешься в Герметикон, тебя возьмут агенты Департамента и станут рвать на части! Вот тогда ты запоешь…»
Приятные мысли заставили Осчика улыбнуться.
– Веселишься? – удивился Вандар.
– Ты ведь меня не убил, – пожал плечами галанит. – С чего мне плакать?
Капитан покачал головой:
– Не хочешь узнать, что стало с остальными бунтовщиками? С теми, кто пошел за тобой.
– Мне плевать.
Что значат жизни безмозглых пиратов? Грязные предатели не заслуживают ничего, даже воспоминаний.
– Я распорядился выбросить их за борт.
– Мне плевать, – повторил Осчик.
Астролог и шифбетрибсмейстер, молча стоявшие за спиной Вандара, переглянулись: даже их, пиратов, поразило безразличие галанита.
– Ты будешь находиться под арестом до конца экспедиции, – произнес Вандар.
– Хорошо.
– И твои люди тоже.
– Хорошо.
Спокойствие Осчика, а главное – блудливая улыбочка, то и дело появляющаяся на его губах, заставляли капитана нервничать. На что рассчитывает галанит? Неужели не понимает, что может сдохнуть в любой момент? Что данное ему слово не стоит и ломаного гроша?
«Или у него в запасе есть другие сюрпризы?»
Додумать неприятную мысль Вандар не успел. Услышал восклицание рулевого: «Зеленая ракета!», и повернулся к окну.
– Зеленая? Гм… Ребята просят, чтобы мы спустились.
– Может, им на головы свалился какой-нибудь бунтовщик? – предположил астролог.
– Или они вытащили Камни, – буркнул шифбетрибсмейстер. Он всегда был оптимистом.
– Или им стало страшно. – Вандар взялся за переговорную трубу: – Машинное отделение! Запускайте кузель!
Цеппель вздрогнул, чуть задрожал, а рулевой занялся рулями высоты.
– Я заметил, что при виде ракеты ты едва сдержал улыбку, – вернулся к пленнику Вандар. – Надеешься на помощь сородичей?
– Надеюсь, что твои ублюдки перебили мыров и добрались до Камней, – ответил Осчик. – Если ты не понял, Жак, то объясню еще раз: я хочу убраться с Ахадира, и этим желанием вызваны все мои действия. Мы должны уйти до того, как крейсер спорки продырявит нам баллоны.
– А как насчет денег?
– За координаты Ахадира Компания заплатит двести тысяч цехинов. По-моему, вполне достаточно.
– Этим ты соблазнил Хеллера?
– Да.
– Двести тысяч… – Капитан покрутил головой. – Хорошие деньги, я запомню.
– Запоминай или записывай, главное – увези нас с Ахадира.
Ответить Вандар не успел – рядом с «Черным Доктором» разорвался артиллерийский снаряд.

– Еще темно!
– Я его вижу!
– Но не попал!
– Снаряд не долетел!
– Но…
– Заткнись! – заорал Мон, не отрываясь от бинокля. – Заряжай!
Спорки загнал в орудие очередной снаряд.
– Взять поправку на шесть… И скорее, недотепы! Надо успеть, пока малыш повернут бортом…
– Есть! – доложил заряжающий.
– Есть! – добавил наводчик.
– Отставить… – Мон пожевал губами, оценивая скорость, с которой противник совершал маневр, и приказал: – Еще на два! Быстро!
– Есть!
– Огонь!
И не забудьте открыть рты, потому что громыхнуло внутри металлической башни от души. Но противника тряхнуло еще сильнее – снаряд влетел в одну из четырех мотогондол, и спорки разразились радостными воплями.
– Минус один двигатель.
– Прекрасная работа, капитан, – одобрил Помпилио, невозмутимо разглядывая повреждения вражеского цеппеля. – Не понимаю, почему вы ушли с военной службы.
– Решил побыть вольным художником.
– Каатианский флот потерял замечательного артиллериста.
– Извините, мессер, но хвалить меня будете после боя. Заряжай!
Лео вновь поднес к глазам бинокль.
– Дайте ему по рулям, – предложил Помпилио. – А потом, когда он потеряет и ход, и управление, расстреляем баллоны с газом.
– Хорошо, мессер. Огонь!
Пушка вновь громыхнула, однако снаряд ушел в «молоко» – экспедиционный цеппель успел развернуться…
– Быстрее, ребята, быстрее!

– Мы потеряли четвертый двигатель!
– Если не наберем ход, потеряем все остальное!
Побелевший Осчик прижался к стене, но никто не обращал на него внимания: шифбетрибсмейстер рванул в машинное, астролог уткнулся в карты, а отшвырнувший кружку Вандар вцепился в переговорные трубы.
– Полный ход! Полный, вашу мать! Самый полный!
К счастью, они успели разогреть кузель, а потому попавший под обстрел «Доктор» быстро набирал скорость.
– Они тоже прибавляют! – доложил вбежавший на мостик цепарь. – Снаряды перестали долетать, но они у нас на хвосте.
– Продолжай наблюдение! – Капитан посмотрел на показания приборов: – Трех двигателей хватит – уйдем.
– Вы уверены? – осмелился спросить рулевой.
– «Доктор» такой же быстрый, как ИР, а импакто у спорки старый… Уйдем.
За рулями разорвался еще один снаряд.
– Уже уходим!
– А как же наши ребята?
Вандар вздохнул:
– Предлагаешь спуститься и взять их на борт?
Фраза прозвучала настолько зло, что рулевой осекся:
– Нет.
– Тогда не задавай глупых вопросов, цепарь. И не думай, что мне нравится бросать своих. – Капитан подошел к столу астролога. – Что у тебя, Ганс?
– Я взял курс на ту точку перехода, через которую мы ушли в прошлый раз… – Офицер поморщился. – Но до нее четыре часа.
– А у них большие пушки…
И если импакто окажется быстрее, чем рассчитывает Вандар, или что-нибудь случится с кузелем «Доктора», они погибнут.
– Я хочу, чтобы ты проверял все возможные точки, которые мы будем проходить, Ганс. Все те, что не работали в прошлый раз.
– Ближайшая через двадцать минут.
– Тогда иди к астрингу. Если выяснится, что точка работает, – ори мне. Я готов убраться на любую планету.
– А почему точка должна заработать? – подал голос Вальдемар.
Вандар повернулся к галаниту и, скривившись, ответил:
– Потому что это Ахадир, будь он трижды проклят. Ахадир!!

– И мы на нем застряли, – протянул Баурда.
Секач снял с пояса флягу, отвинтил пробку и сделал большой глоток коньяка.
– Я всегда думал, что погибну в бою.
– Собираешься сдаться спорки? – грустно усмехнулся Дан.
– Нет, буду драться.
– Значит, твоя мечта сбудется.
– Да какой это бой? – Менсалиец махнул рукой. – Я презираю нечистых. Умереть от их руки – большой позор.
– Смерть сама по себе – большая неприятность. А позорная она или нет, это вопрос второй.
– Если знаешь, что умрешь в любом случае, второй вопрос становится первым.
Секач выпил еще, и Баурда, подумав, взял у менсалийца фляжку и тоже глотнул коньяка.
– Пока мы живы, есть надежда.
А ведь в какой-то момент ему показалось, что дело сделано. Берт пустил ракету, и через двадцать минут среди облаков показались очертания спускающегося цеппеля. Очертания корабля, который должен был отвезти их домой. Наемники знали, что им, возможно, предстоит еще одна драка, но были полны решимости сделать все, чтобы покинуть проклятый храм.
Приготовились, ожидая «корзину грешника», и…
И разразились ошарашенными воплями, когда рядом с «Доктором» разорвался артиллерийский снаряд. Потом еще один и еще… А потом цеппель потерял двигатель, развернулся и, преследуемый импакто, стал стремительно уходить к югу.
И все поняли, что «Доктор» не вернется.
– Мы не успели, – протянул Секач. – Опоздали на какой-то ипатый час.
– Перестань выть. Мы еще живы.
– Ненадолго.
Менсалиец потянулся к фляге, но Баурда не позволил ему вновь приложиться к коньяку:
– Подумай вот о чем, Берт: если мы завладеем Камнями, то сможем диктовать местным уродам условия.
– Какие еще условия, Дан? Им нужно лишь дождаться, пока мы сдохнем от голода.
– А если мы пообещаем взорвать их поганые булыжники? – Баурда зло улыбнулся. – Взрывчатки-то у нас вдоволь.
Секач замер.
– Как думаешь, спорки понравится поклоняться пыли, а не камням?
– Ты молодец, Дан, – медленно произнес менсалиец, пристально глядя на разведчика. – Никогда не сдаешься, да?
– Я умею выживать, – холодно ответил Баурда. – Поднимай своих ребят, Берт: мы идем в храм…

Первый проход, как и обещал Брашас, оказался узким, низким и очень темным лазом, скорее даже небольшой пещеркой, которую спорки лишь слегка укрепили от обвала, и Белла испытала неприятное давящее чувство, сродни тому, что переживают люди во время межзвездных путешествий. Но если в Пустоте на человека давит несоразмерная огромность окружающего, заставляющая воспринимать себя мизерной пылинкой в океане великого Ничто, то в узком лазе Белла едва ли не физически почувствовала колоссальный вес нависшей над ней горы. Девушка впервые оказалась в столь тесном помещении, и от приступа паники ее спасло лишь скорое окончание путешествия.
Примерно через тридцать шагов они уткнулись в перекрывший ход камень, и Брашас сообщил:
– За этой дверью – храм.
– И мои зверушки, – улыбнулся Ллойд, с трудом протискиваясь к вожаку тальнеков. – Я пойду первым, за мной Белла, потом твои люди.
– Мои люди останутся здесь, – хмыкнул Брашас. – Мы войдем втроем, и вы покажете, что звери действительно вас слушаются.
– Хорошо.
Белла промолчала.
Брашас надавил на скрытый рычаг, и камень со скрипом отъехал вправо, открывая путникам дорогу во внутренний коридор храма. Который, к безмерному облегчению Беллы, оказался просторным: не менее трех метров шириной и столько же высотой. К тому же коридор был длинным – терялся во мраке, и размеры скалы перестали ощущаться.
– Через пятьдесят шагов будет Зал Размышлений, – произнес Брашас, возвращая камень на место. – Если мы пройдем его, то…
– Идти не придется, – тихо сказала девушка.
– Мои любимцы уже здесь, – добавил Ллойд.
– Но я ничего не слышу, – насторожился охотник.
– Так и должно быть, – улыбнулся Чизер. – Опусти оружие, Брашас. Не смей даже думать о том, чтобы драться. Доверься мне.
– Легко сказать.
– А ты постарайся.
– Тише!
Луч электрического фонаря выхватил из темноты зверя: массивные лапы, лобастая голова, клыки, когти и красные глаза, в которых огнем пылало желание убивать. Дикая тварь стояла в коридоре. Страшная внешне и беспощадная внутри. Голодная и злая тварь, изготовившаяся к прыжку.
– Ипатый череп, – прошептал Брашас, инстинктивно поднимая карабин.
– Мой маленький, – всхлипнула Белла. – Мой маленький Стуро!
И бросилась к зверю…

– Ключ на шесть! Быстро!
Спорки подал инструмент, и Мойза принялся ловко закручивать разгулявшееся соединение.
– Что же у вас за машина такая, а? Почему в таком состоянии?
– Но…
– Следить надо, ипатый пень! Следить!
– Ты вовремя заметил повреждение, – с уважением произнес шифбетрибсмейстер, наблюдая за работой Рыжего. – Чувствуется опыт.
– Работа такая – все замечать.
На самом деле Мойзе несказанно повезло. С проверкой кузеля он еще справился: нацепил на физиономию маску неудовольствия, тыкал пальцем во все агрегаты, выслушивал доклады и с умным видом кивал в ответ. Опять же – Мон был рядом, а Мон в двигателях и турбинах понимал больше, чем все они, вместе взятые. Но Мон отправился к пушке, кузель запустили, и Мойза ушел в сторону, всем своим видом показывая, что главный в отделении – местный шифбетрибсмейстер, и влезать в его полномочия он не собирается. Сначала спорки понравилось такое поведение, но через некоторое время стали с подозрением коситься на бездельничающего галанита, и тут, как по заказу, в одном из соединений появилась утечка.
– Все!
– Ты молодец, – одобрил шифбетрибсмейстер. – Внимательный.
– Ладно, ладно… – Мойза отошел к пожарному углу и с независимым видом уселся на ящик. В котором, помимо касок, рукавиц и огнеупорных плащей, хранились противогазы…

…С возвращением Лидера все обрело смысл. Унылое блуждание в темноте, ощущение внутренней пустоты, а главное – странная, противоестественная тоска – все осталось в прошлом. Исчезли неприятные ощущения, уступив место неподдельной радости. И даже голод, который мучил их два последних дня, даже он ослаб.
Ведь Лидер снова рядом, и Лидер знает, как нужно жить.
– Что это за твари? – спросил Брашас, бросив недружелюбный взгляд на снующих вокруг Беллы зверей. – Я никогда таких не видел.
– Царваганские сварлы, – вежливо ответил Чизер. И с гордостью добавил: – Я первый человек во всем Герметиконе, который научился их дрессировать!
– Почему, в таком случае, они лезут к твоей женщине?
– Потому что в этом заключается хитрость. – Ллойд понизил голос: – Она приманка, а я – кукловод. Только обещай, что никому не расскажешь.
– Да кому рассказывать? – Вдаваться в подробности Брашас не хотел, его вполне устраивал тот факт, что звери перестали быть опасными, и его воины беспрепятственно прошли в храм. – Они помогут в атаке на чужаков?
– Я не натаскивал сварлов на людей, сам понимаешь, мне это совсем ни к чему. – Ллойд почесал круглую голову. – К тому же есть вероятность, что они не разберутся, кто свой, а кто чужой…
– Об этом я и спрашивал. С другой стороны, так даже лучше: чужаки ждут зверей, а встретят нас. – Брашас насторожился: – Ты слышал?
– Что?
– Ипатый череп! Они вошли в храм!

– Не теряйте друг друга из виду! Это главное! – в последний раз предупредил Баурда. – Я хочу, чтобы все вы вернулись! Понятно?
– Да!
– Тогда вперед!
Дан и Курок выдвинулись первыми: разведчики, как-никак, не отвертишься. У Курка карабин, у Дана дробовик, стволы на изготовку, закрепленные на плечах фонари освещают темные коридоры. Идти, конечно, страшно, но что делать: или они возьмут Камни, или спорки возьмут их.
– У меня чисто!
– У меня тоже!
Менсалийцы в десяти шагах позади. Идут медленно, неуверенно, но все-таки идут. Тоже понимают, что другого выхода нет.
«Нам нужны Камни!»
А где-то в темноте затаились мыры, и в любой момент любой менсалиец, или Курок, или он сам, Дан Баурда, может бросить оружие, крикнуть: «Все в порядке!» – и спокойненько отправиться навстречу голодным тварям.
– Первый зал!
– Чисто!
– Установите факелы!
– Здесь четыре коридора!
Баурда оглядел каменный пол, пытаясь определить коридор, которым пользовались чаще, и распорядился:
– Нам нужен правый.
Двое менсалийцев принялись торопливо заколачивать три ненужные двери, а остальные занялись установкой «Шурхакена». Баурда не понимал, чем пулемет поможет в пещере, но Секач сказал, что тяжелое оружие успокоит ребят, и Дан не стал спорить.
– Готово!
А звери до сих пор не появились…
Выжидают?
Но чего им ждать? Они ведь хищники! Голодные хищники! Они должны были напасть сразу, как только люди вошли в пещеру. Они обязаны были напасть сразу!
«Что-то здесь не так!» По спине Баурды стекла капелька холодного пота.
– Входим в коридор!
А в нем тихо, как на кладбище… Или в пещере. Да, тихо, как в пещере. Слышно лишь дыхание Курка да сопение менсалийцев, но от этих звуков Дан абстрагировался, перестал их воспринимать.
«Может, мыры отыскали второй выход? Было бы здорово…»
– Впереди еще один зал, – доложил Курок.
– Вижу. – Баурда остановился.
Нервы – натянутые струны. Ипатый червь! Никогда раньше Дану не было так страшно. И не от того, что в пещере засели мыры, а от того, что их пока нет.
– Нужно подождать.
– Чего?
А в следующий миг громыхнул выстрел…

– У какого-то урода нервы не выдержали, – вальяжно объяснил Чизер. – Пальнул до того, как чужаки вышли в зал.
– Нам это на руку? – поинтересовалась Белла.
– Ага. Заманить чужаков в засаду не получилось, и теперь спорки придется попотеть, чтобы перебить их.
– И они потеряют много воинов.
– Ага. – Ллойд присел на корточки. – Погладить можно?
Ближайший мыр посмотрел на человека с подозрением, но без агрессии. Охотники уже знали, что круглоголовый находится под защитой Лидера и есть его нельзя. Во всяком случае – пока нельзя.
– Погладь, – разрешила Белла.
Чизер медленно протянул руку, и осторожно провел ладонью по лобастой голове мыра. Тот остался спокоен.
– Любишь животных?
– Ага.
– Что ты заладил: ага, ага. Отвечай нормально.
– Очень люблю, – тут же поправился Ллойд.
– Другое дело. Я тоже. – Белла помолчала, после чего с улыбкой добавила: – Но больше всего мне нравятся послушные животные.

…Спорки!
В храме полно спорки, а значит, мыры ушли. Или их перебили. Или…
Неважно! Важно то, что в храме полно спорки.
– Слева!
Выстрел.
– Отлично!
В зале надрывается «Шурхакен», не позволяя спорки высунуться из коридора. Но сколько он продержится? Первый расчет уже погиб, поймал пулю Курок, двое ранены…
– Граната!
Горящие факелы позволяют разглядеть залетевший в зал подарок, а реакция – укрыться. Но пулеметчикам, в отличие от Баурды, деваться некуда, и после взрыва «Шурхакен» заткнулся.
– Отступаем!
А куда отступать? Без камней не выжить. А до камней не добраться.
Дан вздыхает, вскидывает взятый у Курка карабин и разносит голову зазевавшемуся спорки.
Пока ты жив, есть надежда. Есть надежда. Есть…

– Не верю!
– Мессер…
Но Помпилио не позволил Старшей Сестре себя перебить.
– Звезда Ахадира – желтый карлик, а они интересуют Астрологические экспедиции в первую очередь. Находимся мы, как я понимаю, не очень далеко от пограничных планет, однако Ахадир до сих пор не найден. И я не верю в то, что это случайность.
– Вы раскритиковали моих техников и артиллеристов, – с улыбкой произнесла Старшая Сестра. – Вы показали бортовому алхимику, что он ничего не смыслит в профессии. Не логично ли предположить, что мой астролог такой же идиот, как остальные?
– Не логично, – живо ответил адиген. – Недочеты бортовых механиков исправят портовые ремонтные бригады, артиллеристы поганые, поскольку спорки не нанимают на военную службу, плохие алхимики встречаются гораздо чаще хороших, но астролог… – Помпилио покачал головой. – От астролога зависят жизни, и ты никогда не доверилась бы идиоту.
Он затеял разговор на мостике, куда вернулся после того, как экспедиционный цеппель бросился наутек. Алокаридас, поняв, что погоня затягивается, вновь отправился в каюту, Марина притулилась в углу – на нее давно перестали обращать внимание, рулевой был полностью поглощен управлением, и адиген со Старшей Сестрой остались практически наедине. Тему адиген выбрал опасную – местонахождение Ахадира, но женщина не побоялась ее поддержать.
– Это все Пустота, мессер. Как вы знаете, Ахадир накрепко с ней связан.
– Я помню о видениях, о Знаках, что приходят на поверхности планеты, и о спутнике вашего спутника.
– Есть и другие странности, – не стала скрывать Старшая Сестра. – Что же касается вашего вопроса, то ответ на него и прост и сложен одновременно: Ахадир находится в зоне возмущения Пустоты, то есть там, куда Астрологические экспедиции не суются. Из-за возмущений Ахадир не видно в телескопы и к нему не проходят сигналы астринга, то есть разглядеть планету в «дальний глаз» невозможно. Потому Ахадир до сих пор не найден.
– Уже найден.
– Экспедиция… – Женщина улыбнулась. – Иногда, раз в пятнадцать-двадцать лет, возмущение Пустоты ослабевает, и Ахадир становится виден. Сейчас как раз такой период.
– И вам на головы тут же свалилась экспедиция.
Старшая Сестра вздохнула, помолчала, обдумывая, следует ли рассказывать адигену все подробности, и продолжила:
– Восемнадцать лет назад к нам приходил разведывательный цеппель Компании. К счастью, они оказались на Ахадире в самом конце «открытого периода» и не смогли вернуться на него вновь. – Пауза. – Хотя и пытались. – Еще одна пауза. – Компания снаряжала экспедиции в течение трех лет подряд.
– После этого ты купила крейсер.
– Я обязана защищать свой мир и свою веру.
– Понимаю. – Адиген сложил на груди руки. – Получается, люди из нынешней экспедиции целенаправленно ждали нужного момента?
– Может, и ждали, но не дождались, – улыбнулась женщина. – В каждый следующий «открытый период» Ахадир становится виден из другого места.
– Он что, путешествует по Вселенной? – удивился адиген.
– Ахадир пришвартован к Пустоте, мессер, и где именно он находится, никто не знает. – Старшая Сестра кивнула на облака. – Небо, которое мы наблюдаем, обманчиво.
– И поэтому работают не все точки перехода.
– Совершенно верно, – подтвердила женщина. – Я уверена, что людям из нынешней экспедиции просто повезло. Они отыскали Ахадир в начале «открытого периода», и только поэтому сумели вернуться.
– То есть, это их второй визит?
– Несколько недель назад охотники видели уходящий цеппель, но мы не успели его перехватить.
– Ладно, подробности узнаем у тех, кто выживет, – усмехнулся Помпилио. И тут же вновь надавил: – Но твое объяснение кажется неполным: если Ахадир становится доступен лишь раз в пятнадцать лет, вряд ли вы устроили бы на нем святилище. Должен быть постоянный путь.
– Есть, но он сложен.
– В чем его сложность?
– Неважно, – скупо ответила женщина.
– Не доверяешь мне?
«Неужели тебе мало ответов, которые ты уже услышал? Или это и есть знаменитое адигенское упорство, требующее от вас всегда идти до конца?»
– Вы прекрасно понимаете, мессер, что, несмотря на данное вами слово, я не могу раскрыть все секреты Ахадира.
– Я не спрашивал, где пролегает путь. Меня интересует, в чем его сложность?
– В том, что на Ахадире нет Сферы Шкуровича.
– Мы оба знаем, что здесь от нее не будет толку.
– Да, знаем. – Старшая Сестра посмотрела на виднеющийся далеко впереди вражеский цеппель. – Мне кажется, или противник отдаляется?
– Не кажется, – с улыбкой ответил Помпилио. – Даже потеряв один двигатель, они идут быстрее нас.
– Вас это не смущает?
– Нет причин для беспокойства, Сестра, мы их догоним…

– Нет.
– Почему?
– Машина на пределе, капитан, – угрюмо ответил шифбетрибсмейстер. – Мы сможем выдерживать предельную скорость еще…
Пауза.
– Сколько?! – рявкнул Вандар.
– Еще час, – вздохнул цепарь. – Потом придется снизить мощность.
– Они нас догонят и расстреляют.
– Если выйдет из строя кузель, будет то же самое.
Догонят и расстреляют из восьмидесятимиллиметровых орудий.
И этот расклад понимали все находящиеся на борту цепари. Понимали, а потому молились на кузель: «Не подведи!» И жадно вслушивались в шумы, надеясь уловить гул заработавшего астринга.
– Астролог!
– Да?
– Что у тебя?
Ближайшая к храму точка перехода по-прежнему не работала, уйти не удалось, но Вандар не унывал. Пока не унывал. Пока работал кузель, и «Черный Доктор» уверенно опережал идущий следом импакто.
– Скоро будет еще одна точка, капитан. Минут через десять.
В прошлый раз она тоже оказалась запертой, но вдруг Ахадир сжалится? Или кто-нибудь из Праведников решит пособить? В конце концов, не зря ведь их называют Добрыми!
– Молись, чтобы точка работала, Ганс, – проворчал Вандар, нащупывая медальон святого Хеша. – Иначе нам не уйти…

– Нужно ударить сейчас, – убежденно произнес Ллойд, прислушиваясь к звукам перестрелки. – Охотники не ждут подвоха, а чужаков осталось мало.
– Не лучше ли подождать окончания боя? – спросила Белла.
У нее был собственный план, однако девушка понимала, что у жандарма гораздо больший опыт проведения боевых операций, а потому попросила совета у Чизера.
– К охотникам может подойти подкрепление, – мгновенно ответил Ллойд. – Старшая Сестра нам не верит, она могла послать еще один отряд, например, к стенам, чтобы войти в Красный Дом сразу, как только Брашас овладеет храмом.
А мырам не совладать с тремя или даже четырьмя десятками воинов.
– В твоих словах есть смысл, – протянула Белла, хваля себя за то, что обратилась к Чизеру.
– Я просто хочу, чтобы все получилось с наибольшей для тебя выгодой.
– Молодец.
Девушка улыбнулась и тихонько подтолкнула одного из мыров к выходу из зала.
Ее постепенно окутывало предвкушение боя.
Предвкушение крови…

– Они уходят!
– Вижу!
«У нас получилось!»
От радости Брашасу хотелось петь.
Храм освобожден! Чужаки не сумели добраться до Камней! Не осквернили святыню!
«Спасибо, Отец! Спасибо за твою помощь!»
Охотники знали внутренние помещения храма, как свои пять пальцев, а потому у чужаков не было и шанса. Они надеялись остановить детей великого Отца с помощью пулемета? Глупцы! Воины прошли по галерее над Залом Чтения и забросали пулеметчиков гранатами, показав, кто является истинным хозяином Храма. А потом гнали злодеев до самого крыльца. Сейчас чужаки попытаются закрепиться в жилых постройках Красного Дома, но у них ничего не получится. Брашас чувствовал, не знал, а именно чувствовал, что чужаков осталось мало, что нужно лишь чуть прибавить, и Храм будет полностью освобожден, и закричал:
– Воины!
Он хотел позвать их в атаку, приободрить, поделившись своей догадкой, но не успел.
– Я…
Тяжелый  удар сбил Брашаса с ног. Когти разорвали одежду, кожу и полоснули по внутренностям. Из раны хлынула кровь и последним видением умирающего охотника стала стоящая над ним тварь…

– Дерьмо!
Баурда выскочил последним. Задержался, пытаясь вытащить Курка, но вовремя понял, что менсалийцы уже снаружи, и со всех ног бросился к выходу. Выскочил, когда двери уже закрывались, и едва не попал под огонь.
– Свой!
– Заткнись!
– Дерьмо!
– Ипатая планета…
В глаза ударило солнце, а в ноздри вместо свежего горного воздуха – вонь жженого бензина. Затем Дан услышал тарахтение мотора и понял, что Секач подогнал к дверям танк.
«Умно».
Или нет? Или: какая теперь разница? Все пропало, и даже десять танков им не помогут. Сколько их осталось? Пятеро? Или четверо? Теперь уже неважно…
– Еще живые есть?
– Не знаю, – отрывисто бросил Баурда. – Нет.
Какие живые? Откуда им взяться? Скоро все будем мертвыми… Скоро…
Он был еще жив, но уже потерял надежду. Неудача за неудачей, потеря за потерей, смерть за смертью… Дан понял, что устал. Он сделал все, что мог, он дрался, пока была хоть какая-то вероятность успеха, но сейчас… Сейчас ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Как угодно, только скорее.
Он устал.
Баурда отошел в сторону, но присесть на землю, как собирался, не успел – из храма донесся пронзительный вопль.
– Что там происходит?
– Наших пытают? – выдал один из менсалийцев, опасливо косясь на закрытые двери.
– Чушь.
Вопль повторился, а сразу за ним, как по команде, загрохотали выстрелы.
Сидящий на танковой башне Секач яростно посмотрел на следопыта:
– Ты же сказал, что в храме никого не осталось!
– Так и было! – резко бросил Дан. – Я уходил последним, видел только трупы!
– Пропустил раненого? – Берт сжал кулак. – Ты, сука, бросил своего?
«А пусть он меня пристрелит. По крайней мере, это будет быстро».
Выстрелы не прекращались, вопли тоже. Менсалийцы злобно таращились на следопыта, и тот грубо предложил:
– Сходи и посмотри.
– Ты…
Фразу Берта оборвал вылетевший из окна второго этажа вопль.
Могучий удар снес деревянный щит, и во двор упал окровавленный спорки.
Ударившись о камни, он попытался подняться, упал, вновь встал, продолжая завывать от боли, и только тут ошарашенные наемники поняли, что у спорки оторвана левая рука.
– Что за…
– Мыры! – сообразил Баурда.
– Дерьмо!
Секач прильнул к пулемету и надавил на гашетку, свинцом встречая выпрыгнувшего из окна зверя.
И Белла закричала…

– Теперь мы точно знаем, что экспедиционный цеппель не вооружен, – произнесла Старшая Сестра. – Иначе они не побежали бы.
– Или они готовы удовлетвориться координатами Ахадира, – пожал плечами Помпилио.
– Через три-четыре дня возмущение Пустоты вернется к прежнему уровню, и мы снова окажемся в безопасности.
– А если они отыскали твой путь? – поинтересовался адиген. – Вдруг произошло невероятное?
Но женщина не обратила на его слова внимания, лишь улыбку обозначила, показав, что не верит в невозможное, и продолжила:
– Я думаю, этот цеппель – не импакто, он только похож на импакто.
– А значит, бой с ним для тебя безопасен, – развил ее мысль Помпилио. – И нет необходимости в присутствии на борту опытного офицера.
Старшая Сестра вздрогнула – она не ожидала, что адиген настолько легко раскроет ее замыслы, но тут же взяла себя в руки:
– Вы потрясающе владеете собой, мессер.
– Благодарю, – светским тоном отозвался Помпилио.
– Вы ведь с самого начала все продумали, не так ли? Вы показали чужакам «Неудержимый», подранили их, чтобы они не смогли оторваться от погони, а теперь ждете, что они приведут вас к работающей точке перехода. – Женщина чуть склонила голову, показывая, что высоко оценивает план адигена. – Вы надеетесь, что я прыгну за ними, и вы окажетесь дома.
– А ты прыгнешь? – с искренним интересом осведомился Помпилио.
«А вдруг это и есть выход? Договориться с адигеном, пока не поздно, и попросить, чтобы Помпилио организовал ей встречу с дарами?»
И предать все, во что она верила?
– Не все так просто, – улыбнулась Старшая Сестра. И мягко спросила: – Почему вы мне не поверили?
– А почему ты не сказала, что после катастрофы прошло полтора года?
– Ах, вот в чем дело… Мой блокнот?
– Совершенно верно.
– Я немного ошиблась.
– Совсем чуть-чуть. Но мне хватило.
– Понимаю… – Женщина вздохнула – ей хорошо удавалась притворная грусть. – Боюсь вас разочаровать, мессер, но даже если мне придется прыгать за экспедиционным цеппелем, вам это никак не поможет.
– Ты собираешься нас убить.
– Увы.
– Но насчет чужаков можешь не волноваться, – утешил Старшую Сестру адиген. – Я приказал Мону уничтожить экспедиционный цеппель до того, как он уйдет в Пустоту. Ты уже убедилась, что капитан отличный артиллерист, он сумеет выполнить приказ даже с твоими устаревшими пушками. – Помпилио улыбнулся: – Гибель чужаков – это мой прощальный подарок.
– Вы смирились с поражением, мессер? – удивилась женщина.
– Я? – Адиген выглядел не менее изумленным. – Нет, конечно же. Я с самого начала не собирался делиться с чужаками координатами Ахадира. Это, знаешь ли, весьма ценная информация.
– Вам они неизвестны.
– А твоему астрологу? – вкрадчиво поинтересовался Помпилио.
«На что он рассчитывает?»
У Старшей Сестры вспотели ладони, но она продолжала говорить спокойным, уверенным тоном:
– В чем же заключался ваш план, мессер?
– Почему заключался? Он продолжает развиваться. – Помпилио скрестил на груди руки. – Чтобы покинуть Ахадир, мне требовалась точка перехода – в ближайшее время мне ее покажут. Астролог, – за этим дело не станет, Мон проходил соответствующий курс. И цеппель… – Адиген мило улыбнулся ошарашенной женщине, – цеппель я возьму твой. Подержанный, конечно, но с одним переходом он наверняка справится.
– А вы справитесь с тремя десятками воинов? – Старшая Сестра изо всех сил старалась не терять лица. Она поддерживала предложенный адигеном тон: легкий, почти игривый, но удавалось ей это с большим трудом. – И двадцатью членами команды?
– В узких коридорах «Неудержимого» количество твоих людей не будет иметь решающего значения, – небрежно ответил Помпилио. – Я человек не кровожадный, но если ты меня вынудишь – убью всех, кто посмеет оказать сопротивление.
Она оторопела.
От наглости. От самодовольного высокомерия, с которым адиген произнес свою угрозу. От непостижимого его нахальства и… И от той уверенности, что слышалась в голосе Помпилио. Лысый адиген не сомневался в том, что сможет захватить набитый воинами цеппель. Нет! Лысый адиген считал, что УЖЕ командует «Неудержимым»! И уверенность лысого подавила рвущийся наружу смех, заменив его лютым бешенством.
– Я вижу, что ты запуталась, Сестра, а потому готов забыть о том, что ты собиралась меня убить, – продолжил Помпилио. – Более того, я могу тебе помочь, поскольку дружба Лингийского союза еще никому не вредила…
– Ты! – Женщина подалась вперед. – Ты хоть понимаешь, с кем связался, кретин? Я – старшая из трех сестер Тау! Если я захочу…
Она забыла. Ошарашенная, взбешенная, неспособная бороться с охватившими ее чувствами, она напрочь позабыла о скромной и тихой девушке, сидевшей в уголке.
– Если я захочу…
Марина ударила Старшую Сестру стулом. Снаряд, конечно, не самый удобный, но Помпилио заранее объяснил девушке, как с ним следует обращаться, а потому получилось неплохо.
Деревянная ножка влетела ахадирской королеве в затылок, и женщину бросило вперед, прямо на адигенский кулак, который вышиб из Старшей Сестры остатки сознания.
– Есть!
Помпилио развернулся к рулевому. Тот попытался вытащить из кобуры пистолет, но двух секунд, что были у него в запасе, не хватило. Тяжелый удар сбил спорки с ног, а следующий – рукоятью его собственного оружия, – отправил в нокаут.
– Помпилио! Они останавливаются!
Адиген бросил быстрый взгляд в окно, и распорядился:
– Становись к штурвалу!

…И Белла закричала.
Пронзительно, остро, словно ее разрывало на части.
– Нет! Нет!!
Только что ее переполняло упоительное ощущение всемогущества, беспощадного превосходства, восхитительное наслаждение животной жестокостью мыров, которых она вела в бой. Даже не в бой, а на убийство. Белла поверила в свою силу, упивалась ею, купалась в чужой крови, в ощущениях разъяренных мыров и… и не позаботилась о защите, потеряла осторожность, заставив зверей выскочить из храма, чтобы догнать и добить. Чтобы разорвать всех, кто еще оставался. Чтобы… И сейчас…
Кровь и боль. Боль!
И страх.
Резкие удары рвали мозг девушки на части.
– Нет! – Белла схватилась руками за голову. – Нет!!
Умирающие мыры… страх… ужас… смерть… Каждая рана – взрыв. Каждая смерть – нокаут. Мозг не справлялся. Мозг умирал, переживая все черное, что ждало его после, и воскресал, чтобы вновь окунуться в отраву чужой гибели. Оглушенный, запутавшийся мозг великого гипнота, остающийся на связи с погибающими мырами.
– Нет… – Белла уже не кричала – хрипела, царапая ногтями кожу. Плакала, хрипела и продолжала молить: – Пожалуйста, не надо…
– Я… – Ллойд пошатнулся, ухватился рукой за стену и потряс головой. – Что случилось?
Путь к храму, путь по храму… все последние часы… туман… Беспросветная мгла. Он что-то говорил? Он что-то делал? Что он говорил? Что делал?
– Я…
– Нет… – Стоящая на коленях Белла стукнулась лбом о стену. – Перестаньте…
И Чизер все понял:
– Стерва!

– Их можно убить! Можно!
Секач за пулеметом. У него еще есть время кричать. Есть время радоваться. Он знает, что скоро умрет, что это его последний бой, а потому не может остановиться. Не может не радоваться тому, что убивает ненавистных тварей. «Шурхакен» выплевывает пули без остановки. Лент много, а мыры, хоть и быстры, не шустрее пуль. Один, второй… Дан видел смерть трех, и знает, что это не конец. Мыры полезли из окон, но нарвались на пулемет. Они рассчитывали на скорость, но обезумевший Секач сам стал зверем. С дикой реакцией, позволяющей ему замечать быстрых, как молния, тварей.
«Мы все-таки сделали их! – улыбнулся Баурда, глядя на издыхающих мыров. – Сделали!»

– Нет! Не убивайте!!
Белла орет, не переставая. Ей страшно, ей больно. Беззащитная, несчастная, она рыдает, размазывая по щекам слезы и кровь. Жалобно стонет, но… Но Ллойд знает, что это ненадолго. Ллойд знает, что боль пройдет и тварь вновь ринется на охоту. Ллойд знает, что тварь станет сильнее и безжалостнее, что перенесенные муки удесятерят ее злобу. Ллойд знает, как опасны хищники, знает, что их не переделать и сколько вреда способен причинить завладевший «Универсальным ключом» зверь. Ллойд знает, а потому не испытывает угрызений совести.
Он подходит к рыдающей девушке, присаживается рядом, словно пытаясь утешить, и резким, уверенным движением ломает Белле шею.
Отпускает обмякшее тело и улыбается, наслаждаясь вдруг наступившей тишиной.
Ллойд знает, что поступил правильно…

… Пятьдесят пять лиг в час.
С такой скоростью, если верить приборам, «Неудержимый» летит вперед. С такой скоростью приближается замерший вдалеке цеппель. С такой скоростью вырастает в лобовом окне мостика трехсотметровая сигара.
– Стреляйте! Почему вы не стреляете? – шепчет Марина, сжимая ручки штурвала.
Открывайте огонь, швырните вражеский цеппель на землю, сожгите его. Стреляйте скорее, ведь надо торопиться! Кто знает, что происходит сейчас в храме? Все ли в порядке у Беллы?
– Стреляйте!
Ответом стал протяжный стон. Марина поворачивает голову и вздрагивает: Старшая Сестра пошевелилась. Еще не пришла в себя, проклятая ведьма, но за этим дело не станет – раз шевелится, значит, скоро очнется.
Еще один стон.
У девушки дрожат пальцы.
«Я ее связал и заткнул рот, – сказал Помпилио. – Даже если она очнется, то ничего не сможет сделать».
Прозвучало уверенно, но где сейчас Помпилио? Правильно, в орудийной башне. А она здесь, на мостике, наедине с ужасной ведьмой.
– Почему вы не стреляете?
Стон. Женский. А за ним – мужской. Рулевой тоже приходит в себя. Мысли путаются. Огонь до сих пор не открыт. Помпилио, помоги! Как же страшно. Стон.
Что делать?
«Только Старшая Сестра способна помешать мне вернуться за Беллой. Только Старшая Сестра. Она ненавидит меня, она ненавидит Беллу. Помни об этом».
– Я помню, – вздыхает Марина. – Старшая Сестра ненавидит Беллу!
Теперь девушка знает, что нужно делать. Твердо знает.
Она закрепляет штурвал, берет в руки нож, который забрала у рулевого, и идет к лежащей на полу женщине. Она никому не позволит причинить вред Белле!

– Стоп машина! – Вандар вопит с того самого момента, как ликующий астролог доложил, что точка перехода действует. Понимает, что остановить разогнавшийся цеппель непросто, но продолжает вопить: – Стоп машина! Стоп! Стоп!!
Импакто палит из восьмидесятимиллиметрового орудия, снаряды рвутся один за другим. Они уже снесли добрую треть руля, продырявили пятый и седьмой баллоны, посекли осколками гондолу, но это ерунда, это поправимо. Пусть снаряды взрываются, потому что главное сейчас – остановиться. Пока цеппель не остановится, астролог не сумеет накинуть на увиденную планету швартовочный «хвостик», не сможет запустить второй контур и швырнуть их в Пустоту. В ненавистную, спасительную Пустоту.
Не сможет.
А потому вся команда поддакивает капитану:
– Стоп машина!
– Останавливайся, – шепчет Осчик.
– Стой, стой, – упрашивает рулевой, поминая то святого Хеша, то Доброго Лукаса – рулевой родом с Кааты.
– Стой!
Капитану поддакивают все, до самого последнего палубного. Все надеются на лучшее, но в тот самый миг, когда «Черный Доктор», наконец, останавливается, в машинном отделении разрывается восьмидесятимиллиметровый снаряд…

– Только в корпус, Мон… В машину…
– Я знаю, мессер!
– Они вот-вот запустят астринг!
– Не мешайте! – Мон убеждается, что орудие наведено, и громко командует: – Огонь!
Башня сотрясается в очередной раз. Не в первый и не в последний – в очередной. Грохот выстрела отражается от металлических стен, но артиллеристы давно привыкли к дикому шуму.
Выстрел. И в сердце вражеского цеппеля распускается огненный цветок.
– Есть!
Спорки разражаются воплями, хлопают друг друга по плечам и радостно обнимаются. Не наслаждаются красотой падающего на землю цеппеля, не слушают симфонию разрушения. Спорки радуются.
И сильно удивляются, когда развернувшийся Помпилио наводит на них пистолет.
– Стоять смирно! Я не хочу никого убивать.
И радость сменяется оцепенением. Спорки знают, что перед ними бамбадао, видят черный глазок дула и замирают, понимая, что с такого расстояния адиген не промахнется.
– Останетесь здесь. Потом вас кто-нибудь освободит.
Мон вынимает из пожарного ящика два противогаза и ныряет в коридор. Помпилио пятится следом, а когда оказывается в коридоре, тщательно запирает ведущую в орудийную башню дверь. Прочную дверь из ильского сплава.
– У нас пять минут!
– Я помню!
Мон бежит к астрингу, а Помпилио надевает противогаз, вырывает ближайшую вентиляционную решетку и разбивает в воздуховоде стеклянную колбу с голубоватым газом. Шестую колбу.

– Ненавижу!
Алокаридаса разбудил пушечный грохот. Носовое орудие вело огонь с максимально возможной скоростью, сотрясая «Неудержимый» не реже двух раз в минуту, и спать в таких условиях не было никакой возможности.
Жрец торопливо оделся, вышел из каюты, собираясь отправиться на мостик, и неожиданно замер, ухватившись рукой за грудь.
Острое ощущение невосполнимой потери пронзило тело и душу Алокаридаса. Острое ощущение страшной беды.
– Нет… Не может быть… Нет… – Он с трудом доковылял до двух воинов, что дежурили у лестницы, и хрипло спросил: – Где адиген?
– В орудийной башне.
– А Старшая Сестра?
– На мостике.
«На мостике… А Помпилио в орудийной башне. Они в разных частях цеппеля…»
Но ощущение тревоги не покидало, напротив, становилось сильнее, и запертые двери мостика едва не загнали Алокаридаса в панику.
– Сестра! Старшая Сестра!!
Ни звука.
– Скорее! Откройте!
Но приказывать не требовалось – насторожившиеся воины вежливо отодвинули старика в сторону и принялись выламывать дверь.
– Скорее! Скорее!!
Алокаридаса бьет крупная дрожь, внутренности сжимает холодная рука страха, и он молит Отца об одном: чтобы его предчувствия оказались напрасными, чтобы выяснилось, что находящиеся на мостике люди просто не услышали стука в дверь, и Старшая Сестра… Старшая Сестра…
– Ненавижу!
Стон? Рев? Крик? Плач?
Ужас, отчаяние, страх, злость, ненависть – все смешалось в коротком слове, что выплескивает из себя жрец, увидев лежащую на полу женщину.
Женщину с перерезанным горлом.
– Ненавижу!
А в следующий миг «Неудержимый» останавливается…

– Я вывел из строя кузель!
На Мойзе противогаз, голос звучит невнятно, но Мон прекрасно понимает напарника, поскольку знает, что тот должен был сделать.
– А люди?
– Какая тебе разница, старик?
У Пачика два револьвера, один в руке, второй заткнут за пояс. Одежда испачкана брызгами чужой крови, а потому ответа на вопрос: «Что стало с людьми?» не требуется. Помпилио приказал остановить крейсер, и Мойза сделал так, как он это умел.
– За работу, старик! Теперь все зависит от тебя!
И выразительно смотрит на подошедшего адигена.
– Держи свою зону, галанит! Уснут наверняка не все!
– Я помню, мессер! Удачи!
– Тебе тоже.
Мойза держит правую часть коридора, Помпилио левую. У них всего восемнадцать патронов, а значит, нужно торопиться.
– Скорее, старик!
– Капитан, нужно торопиться!
Выстрел. Минус один патрон. И минус один спорки. Стрелял Помпилио, а значит, без промаха.
Лео входит в астринг и запирает за собой дверь, слыша напоследок возглас Мойзы:
– Вытащи нас отсюда!
Выстрел.
Мон садится в кресло, натягивает поверх противогаза гоглы и торопливо запускает первый контур звездной машины.

Пустота…
Тридцать лет прошло с тех пор, как жрец в последний раз летал в другие миры, но он сразу узнал ее – Пустоту. Почувствовал, как навалилось тяжеленное, несуществующее Ничто, как хрустнули старые кости, как вздрогнула, прикоснувшись к бесконечному, душа…
Пустота отнимает силы, которых и так-то оставалось чуть. Пустота прижимает к полу, превращая каждый шаг в пытку. Пустота требует остановиться. Но Алокаридас упрямо продолжает путь.
Он должен.
Он остался один, и он должен.
Он обязан защитить от чужаков тайну Ахадира.
Воины не помогут, они на мостике. Не мертвые – спящие. Не успели понять, что происходит, вот и остались. Лежат возле Старшей Сестры, спящие стражи мертвой королевы.
А он, Алокаридас, все понял. Увидел на лице девчонки респиратор, и сорвал его. После того, как один из воинов застрелил проклятую тварь.
Потом здоровяки повалились на пол, превратившись в спящих стражей мертвой королевы, далеко внизу, на земле, догорал вражеский цеппель, а внутри «Неудержимого» загудел включившийся астринг. И Алокаридас понял, что адиген их обманул.
Всех обманул.
Всех, всех, всех.
Через несколько минут «Неудержимый» окажется в каком-нибудь цивилизованном мире, на борт поднимутся военные, и тайна Ахадира будет раскрыта. Великая тайна, способная возвысить спорки.
Пустота…
Каждый шаг вызывает неимоверную боль, но Алокаридас упрямо продолжает путь.
Старшая Сестра мертва.
Он должен исправить ее ошибку.
Даже ценой собственной жизни.

«…которую сломал проклятый адиген!»
Карьера, перспективы, уважение окружающих – когда-то у Мойзы было все, но столкновение с Помпилио дер Даген Туром превратилось в катастрофу. Проклятый адиген разрушил все, что Пачик трудолюбиво выстраивал полтора десятка лет, а потому…
«Он должен заплатить!»
История повторяется: они с Помпилио в цеппеле, цеппель в Пустоте, и кто-то должен умереть. Гибель адигена сделает Мойзу наследником ценнейшего сокровища: координат Ахадира. За такой подвиг ему простят Заграту, наверняка простят. А может, сделают бароном… Барон Пачик… Звучит! Но чтобы фраза зазвучала по-настоящему, необходимо доставить Мона и спорочьего астролога на Галану и вышибить из них местонахождение Ахадира. С поддержкой проблем не будет: на подавляющем большинстве миров есть фактории Компании. А значит…
Значит, нужно выстрелить Помпилио в спину. Вот и все.
«Проклятая Пустота!»
Мойза медленно поворачивается и взглядом ищет ненавистного адигена…

– Великий Отец!
Стон вырывается машинально – «Неудержимый» встряхивает так, что жрец катится по полу. Боль в боку, боль в груди, боль в руке, но… Но главная боль – в душе. При мысли: «Мы прилетели!»
Крейсер достиг сферопорта, вывалился на какую-то планету, получив прощальный пинок Пустоты, и времени остается совсем немного…
– Назовите себя! – требует диспетчер сферопорта.
А капитан вижилана приказывает навести на подозрительный импакто орудия.
– Спаслись! – Мон стягивает гоглы, откидывается на спинку кресла и принимается хохотать.
Помпилио разворачивается и вскидывает револьвер.
Мойза давит на спусковой крючок.
Алокаридас оглядывает ящики с боеприпасами, шепчет:
– Прости меня, Отец! Прошу, прими мою душу…
И поджигает коротенький бикфордов шнур.
И улыбается.
Алокаридас улыбается, потому что сделал то, что должен. А раз так, то можно и умереть. И улыбнуться, глядя на ослепительно яркое пламя бикфордова шнура…

«Неудержимый» висит над Сферой Шкуровича.
Неподвижный, не отвечающий на вызовы диспетчера. На него направлены тяжелые пушки сторожевого цеппеля, но «Неудержимый» молчит. На него смотрят все работяги сферопорта, цепари с пришвартованных кораблей и пассажиры, направлявшиеся на посадку, но «Неудержимый» молчит. Потому что все члены его команды спят, а те, кто не спит, слишком далеко от рации.
И слишком заняты перестрелкой.
И «Неудержимый» молчит, грустно покачиваясь над замершим сферопортом.
Грустно, потому что «Неудержимый» знает, что сейчас произойдет.
Легкий ветерок разворачивает импакто к северу. Зеваки тычут пальцами в небо, шумно обмениваясь впечатлениями, диспетчер в седьмой раз повторяет запрос, капитан вижилана готовится открыть огонь, и в этот момент раздается грохот взрыва.
И сферопорт оглашается воплями.
Середину трехсотметровой сигары охватывает огненное кольцо. На одно-единственное мгновение половинки рассеченного цеппеля приподнимаются, словно пытаясь поодиночке вернуться в Пустоту, но сил не хватает, они схлопываются, и гремит еще один взрыв.
Языки пламени жадно жрут обшивку, на землю сыплются обломки гондолы и механизмов, падают люди и водопадом извергается балластная вода.
Корпус лопается, окончательно распадаясь на две части, и к небесам устремляется пара чудом уцелевших баллонов. Они не попадут в Пустоту, но и рядом с гибнущим кораблем не останутся. У них свой путь.
Носовая половина вертится неспешным волчком, словно рассматривая свой последний сферопорт, а корму тянет вниз. Тяжелые рули превратились в непомерный груз, и половинка цеппеля, похожая на половинку бомбы, начинает неспешный спуск. Половинка горит, и скоро медленный спуск превратится в стремительное падение.
Зеваки начинают разбегаться. Диспетчер вызывает пожарных. Капитан вижилана качает головой и призывает святого Хеша позаботиться о цепарях. Капитан вижилана понимает, как это обидно – попасть в катастрофу на выходе из Пустоты.
Следующий взрыв – кузель.
Разлетается котел, турбину разносит вдребезги, носовая половинка окутывается клубами пара и камнем летит к земле, врезаясь в нее с ужасающим грохотом. Следом падает корма. Безобразная куча обломков, еще несколько секунд назад бывших гордым цеппелем, окутывается пламенем, и завороженные редким зрелищем люди, думают одно:
«Погиб!»

Эпилог,
в котором кто-то копается в себе 

Пусто, пусто, пусто…
Пусто повсюду: вокруг, внутри… Главное – внутри.
Пусто от того, что нет родичей. И Лидера – тоже нет. Верных, надежных родичей и умного, доброго Лидера. Их нет. Всех, кого он любил, больше нет. И пусто от того, что они не потерялись, а ушли навсегда, перестали жить, оставив его одного.
Пусто и страшно.
Стуро запрыгнул на большой камень, вросший в берег у самой воды, уселся и поднял морду к чужой звезде.
Пусто.
Нет больше любимых, и нет Теплого, что ласкало родичей несколько последних дней. Удивительного Теплого, рядом с которым Стуро чувствовал себя совсем другим. Теплое навевало необыкновенные сны и… мысли. Не короткие обрывки о насущных потребностях, а странные, завораживающие мысли о том, кто есть Стуро и что его окружает. Теплое проникало в самую суть Стуро, и ему это нравилось.
А теперь Теплого нет.
И родичей нет.
И Лидера.
И все, что осталось, – слово. Его имя – Стуро. Первое слово, которое охотник запомнил. Первое слово, которое обрело для охотника смысл.
«Я – Стуро!»
Грусть не уходила, но теперь охотник знал, что сможет ее победить. Потому что стал другим. Потому что Теплое открыло ему Слово, и это лишь первый шаг к новому. Главное не останавливаться, искать другие Слова и двигаться вперед. Всегда идти вперед.
– Кхе-ер! – сказал Стуро чужой звезде.
– Кха-ар! – простился он с Лидером и родичами.
– Кхы-ыр! – поблагодарил Теплое.
После чего спрыгнул с камня и трусцой побежал вдоль реки.

Спорки

Спросите любого жителя Герметикона, что страшнее всего на свете? И услышите: Белый Мор. Шестьсот с лишним лет прошло с той страшной Эпохи, но память о ней не потускнела. Спасения от Белого Мора не было тогда, нет и сейчас, он просто ушел, уничтожив больше половины человечества. Наглядно продемонстрировав, насколько слабы и беззащитны люди.

Именно в Эпоху Белого Мора случилась вторая волна колонизации, именно тогда были заселены многие миры, образующие нынешний Бисер. Обезумевшие люди готовы были бежать куда угодно, лишь бы подальше от страшной заразы, и даже вероятность навсегда потерять связь с человечеством их не смущала – люди хотели жить. Одних вели адигены, другие просто сбивались в толпы и шли к пирамидам Вечных Дыр. Одни не забывали прихватить инструменты и оружие, продовольствие, семена и домашних животных. Другие напоминали бегущих от пожара зверей, не задумываясь над тем, что ждет их в новом мире. Эпоха Белого Мора была эпохой хаоса и паники. Эпохой ужаса. Эпохой смерти. А когда смерть рядом, о будущем не думают.
Астрологи наводили Вечные Дыры на все подходящие миры, открывали переходы и прокладывали дороги в один конец, потому что на той стороне пирамид не было. Многим беженцам повезло: им удалось выжить, создать в новых мирах относительно цивилизованные или даже просто – цивилизованные общества, без всякого «относительно», и дотянуть до Этой Эпохи. Дотянуть до цеппелей, которые однажды вывалились на их планеты из Пустоты и сообщили о начале нового этапа в истории человечества. Некоторые общины вымерли: разведчики Астрологического флота иногда находили остатки поселений на пустынных планетах – печальные памятники неспособности противостоять природе. Или Белому Мору, поскольку среди пытавшихся спастись людей были и зараженные…
Но в те страшные времена через Вечные Дыры уходили не только беженцы.
Не имея возможности лечить заболевших, дары установили в мирах Ожерелья жесточайшие карантинные нормы. Вооруженные отряды Благочестивого Братства Доброй Дочери организовывали санитарные кордоны, пытаясь помешать распространению заразы, и часто бывало так, что оказавшимся внутри периметра людям предлагался нелегкий выбор: уничтожение или Вечная Дыра. А иногда и не предлагался, иногда дары сами решали судьбу зараженных, исходя из складывающейся ситуации.

Белый Мор ушел, но оставил детей.
Спорки – так называли этих порченных болезнью людей. В Ожерелье зараженных безжалостно истребляли, а вот в карантинных мирах они выжили. Не во всех, но во многих. Там, где Белый Мор отчего-то решил пощадить несчастных.
Первую планету спорки – Ямну – обнаружили на пятидесятом году Этой Эпохи и сразу же объявили зачумленной. Слишком уж страшен и непривычен оказался внешний вид ее обитателей, слишком уж сильно отличались некоторые из них от обычных людей. Братство Доброй Дочери считало, что Белый Мор не ушел из миров спорки, просто они обрели иммунитет, но для обычных людей связь с ними грозит опасностью. Братство настаивало на вечной изоляции, однако планеты спорки появлялись в астрологических атласах одна за другой, богатства некоторых из них заинтересовали деловых людей, и разговоры о том, что Белый Мор все-таки ушел, становились громче и громче. Старая добрая жадность способна подавить страх смерти, тем более что бояться, как выяснили отчаянные контрабандисты, нечего – Белый Мор действительно ушел отовсюду, даже из тел своих детей.
На Ямне обнаружились большие запасы золота, Фехта прославилась алмазами, люди хотели зарабатывать, и Герметикон, невзирая на протесты Братства, разрешил спорки не только путешествовать между мирами, но и селиться там, где позволят местные власти.
Люди в очередной раз показали, что ради выгоды готовы рискнуть чем угодно.
Тем не менее настоящего возрождения не получилось: люди не вкладывали деньги в отсталые миры спорки, не развивали их промышленность и науку, не делились технологиями и знаниями, а лишь выковыривали из планет нужные им ресурсы. И даже безопасностью нечистых – охраной сферопортов и защитой от пиратов – занимались крейсеры Коалиционных сил Герметикона, поскольку полноценных армий у спорки не было, а обучать и оснащать их никто не собирался.
Нечистых сторонились.
Разделенное Белым Мором человечество вновь объединилось, но не соединилось. Да и не могло, наверное, поскольку отметки страшной болезни делали спорки другими.
Внешний вид порченых был противен людям, однако общий признак нечистоты отсутствовал – уродства у спорки разные. Иногда это одна деталь, а иногда – целый букет омерзительных поцелуев Белого Мора.
Среди порченых встречались необыкновенные силачи, однако их выносливость оставляла желать лучшего. Другие обладали потрясающей скоростью, но были слабы, как десятилетние подростки. Гибкость третьих ошеломляла, но они харкали кровью… И ни один спорки не доживал даже до пятидесяти стандартных лет – такова воля Белого Мора.
Но не обошлось без подарка. Среди женщин спорки частенько встречались необычайно сильные гипноты, которых обычные люди стали именовать ведьмами. И это стало еще одним весомым аргументом, заставившим Герметикон вернуть порченых в человеческое общество: с тех пор, как в сферопортах появились ведьмы, количество самоубийств среди бортовых астрологов уменьшилось наполовину.

Словарь

alh. d.  – сокращение от «доктор алхимии». Аналогично: alh. b. – бакалавр алхимии, alh. m. – магистр алхимии.
as. d.  – сокращение от «доктор астрологии». Аналогично: as. b. – бакалавр астрологии, as. m. – магистр астрологии.

АДИР  (адира) – почтительное обращение к адигенам.
АДИГЕНЫ  (адиген, адигена) – высшая знать Герметикона. Считается, что родословные адигенов восходят к Первым Царям Ожерелья, и это делает их особами не просто знатного, а царского рода, и ставит выше любого другого человека. Во всех мирах Ожерелья (за исключением Галаны) адигены обладают верховной властью, являются крупнейшими землевладельцами, а также контролируют самые мощные промышленные и финансовые корпорации.
АЛХИМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСУМ  полное собрание стандартных алхимических опытов и техник. В настоящее время состоит из двадцати томов (десять томов Живого Кодекса и десять томов Неживого Кодекса) плюс шести томов официальных дополнений.
АСТРЕЛИЙ  – необычайно твердый и тяжелый металл, обладающий рядом загадочных свойств. Использование астрелия лежит в основе межзвездных переходов: из него изготавливаются астринги и Сферы Шкуровича, а раньше – Вечные Дыры. Обработка астрелия, а также способ его добычи являются наиболее охраняемыми тайнами Герметикона. Согласно легенде, в Изначальный мир астрелий попал в огромном метеорите, который раскопали алхимики. Именно поэтому на девятой планете Ожерелья экспансия остановилась – астрелий закончился. Где его сейчас берет Герметикон – неизвестно, однако недостатка в этом редчайшем металле Герметикон не испытывает.
АСТРИНГ  – разработанная в Герметиконе машина межзвездных переходов. Астринги выполняются из астрелия и предназначены для установки на цеппели. Принцип действия астринга является одной из наиболее охраняемых тайн Герметикона. Известно только, что проявлять свои необычайные свойства астрелий начинает под воздействием Философского Кристалла.
АТАНОР  – алхимическая печь.
АЭ  – класс специализированных цеппелей, которые используются исключительно в Астрологических экспедициях.

БАМБАДА  – официальное название оружия бамбальеро. Бамбады отличаются высочайшим качеством изготовления, надежностью и точностью. Как правило – богато украшены. Бамбады изготавливаются только мастерами, получившими лицензию Химмельсгартна, и в подавляющем большинстве случаев – по индивидуальному заказу.
БАМБАДАО  – высшая степень посвящения в Хоэкунс. Воин, познавший все секреты Высокого искусства достижения цели.
БАМБАДИР  – средняя степень посвящения в Хоэкунс.
БАМБАЛЬЕРО  – обобщающее название посвященных в Хоэкунс.
БАМБИНИ  – низшая степень посвящения в Хоэкунс.
БЕДОВКА  (сленг.) – крепкий алкогольный напиток.
БЕЛЫЙ МОР  – не поддающаяся лечению болезнь, от которой в свое время погибла примерно половина населения Ожерелья. В организмах тех, кто переболел Белым Мором, но выжил, произошли необратимые изменения, таких людей называют спорки.
БИСЕР  – обобщающее обозначение планет, колонизированных людьми после освоения Ожерелья. Различают Северный и Южный Бисер, деление на которые проходит по условной плоскости Ожерелья.

ВЕЧНЫЕ ДЫРЫ  – первые межзвездные переходы, разработанные, согласно легенде, под руководством Гермеса Трисмегиста. Вечные Дыры были стационарными устройствами, обеспечивающими создание переходов на неимоверно большие, по нынешним меркам, расстояния (в двадцать раз превосходили дальность действия астрингов), и позволяли держать переходы открытыми в течение больших промежутков времени. Все Вечные Дыры были разрушены во время восстания адигенов против Инезирской династии. В настоящее время секрет строительства Вечных Дыр считается утерянным.
ВИЖИЛАН  – класс боевых цеппелей, сторожевой корабль. По сути – артиллерийская платформа, с орудиями 86, 100 или 120 мм. Обладают невысокой (до 40 лиг в час) скоростью и небольшим запасом хода.

ГЕРМЕНОМИКОН  – Свод законов Гермеса. Легендарная книга алхимиков, авторство которой приписывают Гермесу Трисмегисту. Существует ли она в действительности – неизвестно, однако считается, что она хранится в Герметиконе.
ГЕРМЕТИКОН  – некорректная, упрощенная, но получившая широкое распространение и официальный статус форма слова Герменомикон.
В настоящее время слово «Герметикон» используется в следующих значениях:
1. Самая известная алхимическая школа, обладающая рядом собственных университетов и научных центров.
2. Название планеты (и государства), на которой расположена алхимическая школа Герметикон.
3. Вся освоенная человечеством Вселенная.
ГОГЛЫ  – круглые, плотно прилегающие к лицу очки со специализированными для различных работ (как правило – сменными) линзами. Гоглы активно используются представителями различных профессий, но в первую очередь астрологами и алхимиками.

ДАР  – единственный и высший адигенский титул. Вождь, обладающий всей полнотой власти на территории дарства. Считается, что первые дары были выбраны Первыми Царями, а потому их власть священна. Право на власть передается по наследству, в случае отсутствия наследника проходят выборы среди всех адигенов дарства. Закон гласит, что каждый новый мир адигены обязаны делить на дарства, избирать даров и формировать из них Палату. Границы дарств, согласно закону, неизменны, также запрещено владеть двумя или большим количеством дарств одновременно.
ДОБРЫЕ ПРАВЕДНИКИ  – согласно учению Олгеменической церкви – первые правители миров Ожерелья, божьи посланники, научившие людей жить в их новой Вселенной. После ста лет правления Добрые Праведники были призваны Богом, уступили власть Первым Царям и превратились в небесных покровителей своих миров.
ДОМИНАТОР  – класс боевых цеппелей, тяжелый крейсер. Главное вооружение – четыре 100– или 120-мм орудийные установки. Также доминаторы несут 36-мм автоматические пушки, крупнокалиберные пулеметы и запас бомб. Скорость – до 60 лиг в час. Запас хода – до 15 000 лиг.

ЖЕЗАРСКИЙ СПЛАВ  – очень дорогой, но при этом особо прочный алхимический сплав, предназначенный для изготовления оружия. Использование жезарского сплава позволяет применять особо мощные алхимические боеприпасы.

ЗНАКИ ПУСТОТЫ  – наблюдаемые в Пустоте явления неизвестной природы. Различают Малые Знаки, оказывающие мощное психологическое воздействие на людей («старый друг», «обещание рая» и др.) и Большие Знаки («сучий всполох», «рогатый клещ» и др.), которые атакуют непосредственно цеппель, действуя как природное явление (шторм, ураган, торнадо) или хищное животное колоссальных размеров. В настоящее время защиты от Знаков Пустоты не существует.

ИЛЬСКИЙ СПЛАВ  («металл цеппелей») – прочный, но необычайно легкий алхимический сплав, активно применяющийся при строительстве цеппелей.
ИМПАКТО  – класс боевых цеппелей, легкий крейсер. Главное вооружение – четыре 86-мм орудийные установки. Также импакто несут 36-мм автоматические пушки, крупнокалиберные пулеметы и запас бомб. Скорость – до 70 лиг в час. Запас хода – до 20 000 лиг.
ИР  – класс цеппелей, исследовательский рейдер. Астрологические суда, строящиеся на базе импакто. Располагает отлично оснащенными алхимической и астрологической лабораториями, а также оборудованием для исследования и картографирования поверхности планет и звездного неба. Стандартное вооружение: две 36-мм автоматические пушки, пять 12,7-мм пулеметов. Скорость – до 90 лиг в час. Запас хода – до 30 000 лиг.

КАМИОН  – класс цеппелей, грузовое судно. Грузоподъемность (в зависимости от типа) до 400 тонн. Скорость – до 50 лиг в час. Запас хода – до 15 000 лиг.
КОНСЕРВЫ  (сленг.) – очки характерной формы, которые цепари и летчики используют для защиты от ветра.
КОРОЛЕВСКИЙ УКСУС  – мощный алхимический растворитель, особая смесь нескольких кислот, единственная субстанция, способная растворить Философский Кристалл. Необычайно опасен, хранение и перевозка осуществляются в сосудах из особого стекла.
КУЗЕЛЬ  (кузельный двигатель, кузель) – паротурбинный двигатель, основа транспортной системы Герметикона. Необходимое для работы тепло кузель получает растворением Философского Кристалла в королевском уксусе, в дальнейшем энергия пара преобразуется либо в механическую, либо в электрическую.
Кузель  Рене – изобретатель получившего его имя паротурбинного двигателя.

ЛАНДАНГ  – класс боевых цеппелей, десантный корабль. Строится на базе камиона, однако вместо грузовой платформы используется специально разработанная гондола для размещения десанта. Стандартное вооружение: пять 12,7-мм пулеметов. Скорость – до 50 лиг в час. Запас хода – до 15 000 лиг.
ЛИГА  – мера расстояния, 2000 метров. Первоначально человечество использовало меньшую меру – километр (1000 метров), а понятие «лига» использовалось исключительно в воздухоплавании. Однако постепенно, по мере распространения цеппелей, лига стала официальной мерой во всех мирах Герметикона.
ЛИНГИЙСКИЙ СОЮЗ  – политико-экономическое объединение семи миров во главе с Лингой. Одна из наиболее мощных коалиций Герметикона, оказывающая огромное влияние на жизнь всего человечества.

МАРТУ  – 36-мм автоматическая пушка, штатное вооружение боевых цеппелей и цеппелей класса ИР. Дальность выстрела – 3500 м, питание – обоймы по 8 снарядов, расчет – 2 человека.
МЕСВАР  – традиционное адигенское одеяние, он же – парадная форма некоторых армий. Месвар представляет собой длинный камзол характерной формы, детали кроя которого определяются его предназначением (повседневный, парадный, боевой).
МЕССЕР  – почтительное обращение к дару, его сыновьям и родным братьям.
МЫР ЭРХАНСКИЙ  – люпениум семейства генрд. Один из самых опасных хищников Герметикона. Ареал обитания: вся Эрхана. Обладает гипнотическими способностями, появившимися, согласно некоторым теориям, под воздействием Белого Мора.

ОЖЕРЕЛЬЕ  – обобщающее название девяти первых колонизированных людьми миров. Тинигерия, Каата, Линга, Андана, Галана, Верзи, Старлип, Гермина и Бадория. Связь с тремя из них (Старлип, Гермина и Бадория) утеряна во время Эпохи Белого Мора, и что на них происходит сейчас – неизвестно. Миры Ожерелья являются наиболее густонаселенными и наиболее развитыми планетами Герметикона и проводят активную внешнюю политику. Каждый мир Ожерелья является центром собственной коалиции миров, самой известной и мощной из которых является Лингийский союз.
ОЛГЕМЕНИЗМ  (Олгеменическая церковь) – самая древняя и самая массовая религия Герметикона, зародившаяся еще в Изначальную Эпоху. Главная книга Олгеменизма – Три Правды, включает в себя следующие части: Первое Царство, Деяния Добрых Праведников и Пришествие Доброй Дочери. Олгеменизм является официальной религией Ожерелья (кроме Галаны), всех миров, где правят адигены, и большинства планет Бисера.
ОЛГЕМЕН  (олгемена) – последователь Олгеменизма.
ОМУТ  (сленг.) – общее обозначение криминального мира Герметикона.

ПАССЕР  – класс цеппелей, пассажирское судно. Вместимость (в зависимости от модели) – до 500 пассажиров. Скорость – до 60 лиг в час. Запас хода – до 15 000 лиг.
ПЕРВЫЕ ЦАРИ  – легендарные правители миров Ожерелья, пришедшие на смену Добрым Праведникам. Согласно учению Олгеменической церкви, Первые Цари правили людьми сто лет после Праведников, после чего передали власть адигенам.
ПРИШПА ХАМОКСКАЯ  – брынский ящер семейства флу. Хищник. Ареал обитания: вся Хамока, за исключением полярных широт. Очень опасен.
ПУСТОТА  – официальное название пространства между мирами. О том, что Пустота существует, обладает какими-то свойствами и наполнена Знаками, люди узнали лишь в Эту Эпоху, когда на смену Вечным Дырам пришли астринги. Исследования Пустоты практически не ведутся.

РУНДЕР  – тип цеппелей, имеющих форму тора.

СВУЯ  – растение семейства пиктовых. Из его высушенных и подвергнутых особой переработке листьев изготавливают нюхательный порошок, обладающий слабым наркотическим действием.
СПОРКИ  (множ. ч. – спорки) – люди, организмы которых изменились под воздействием Белого Мора, выжившие потомки зараженных, изгнанных из Ожерелья в резервационные миры. Свойства, приобретенные спорки в результате мутаций, настолько разнообразны, что некоторые даже приписывают им сверхъестественные способности. Это утверждение далеко от истины, однако среди спорки встречаются сильные гипноты.
СТЕРЧ ИГУАСКИЙ  – самый известный хвин семейства камитовых. Ареал обитания: юго-запад Игуасы.
СФЕРА ШКУРОВИЧА  – межзвездный маяк, на который наводят цеппели корабельные астрологи. Представляет собой тридцатиметровую сферу из астрелия, вокруг которой расположены три спиральных кольца. О внутреннем содержимом Сферы известно только то, что там установлен Философский Кристалл соответствующих размеров. Секрет производства Сфер Шкуровича является одной из тайн Герметикона, известно лишь, что их работа (так же, как работа астринга) основана на прямом взаимодействии астрелия и Философского Кристалла. Астрологический флот бесплатно устанавливает Сферы на все вновь открываемые миры, обслуживания она не требует, однако перезарядку Философского Кристалла (приблизительно через сто лет эксплуатации) оплачивает правительство мира.

ТАЛЬНЕК  (тальнека, тальнеки) – воины спорки, прошедшие обучение гипнотическому воздействию на противника.
ТОЧКА ПЕРЕХОДА  – рассчитанное астрологами место (и время) совершения межзвездного перехода.

УНИВЕРСАЛ  – единый язык Герметикона. Очень сложный, со множеством правил, исключений и непростой структурой. Был выбран в качестве всеобщего именно из-за сложности.

ФИЛОСОФСКИЙ КРИСТАЛЛ  – искусственный минерал, секрет выращивания которого является одной из наиболее охраняемых тайн Герметикона. Философский Кристалл – краеугольный камень энергетики Герметикона. При растворении в королевском уксусе он выделяет огромное количество тепла, что используется в работе кузеля. При взаимодействии с астрелием заставляет металл проявлять свои уникальные свойства и создавать межзвездные переходы.

ХИММЕЛЬСГАРТН  – планета, на которую, по договоренности с Эдуардом I, ушли бамбальеро. В настоящее время Химмельсгартн является центром Хоэкунса, именно на нем расположены практически все школы Высокого искусства достижения цели.
ХОЭКУНС  (Высокое искусство достижения цели) – разработанное адигенами боевое искусство владения огнестрельным оружием.

ЦАПА  (сленг.) – утепленная кожаная куртка, входящая в штатное обмундирование цепарей боевого и гражданского флотов.
ЦЕПАРЬ  (сленг.) – профессиональный воздухоплаватель.
ЦЕПОВОД  (сленг.) – капитан цеппеля.
ЦЕППЕЛЬ  – дирижабль, на котором установлен астринг. То есть дирижабль, предназначенный для путешествий между мирами. Делятся на боевые, гражданские и астрологические. По сравнению с обычными дирижаблями, отличаются лучшей герметизацией гондолы и большим запасом прочности.
ЦЕХИН  (Герметиконский цехин) – официальная денежная единица Герметикона и Лингийского союза. При общем весе в 12 граммов содержит 10 граммов чистого золота. Считается самой надежной валютой Герметикона, принимается во всех мирах.

ЧИРИТИЗМ  (Чиритская Церковь, Галанитская Церковь) – отколовшееся от Олгеменизма в Эпоху Белого Мора (по мнению олгеменов – еретическое) религиозное течение. Чиритизм отрицает некоторые основополагающие догмы Олгеменизма, но главное его отличие заключается в введении понятия кары господней, отсутствующего в ортодоксальном Олгеменизме. Кроме того, чириты отрицают факт пришествия Доброй Дочери и, соответственно, не признают третью книгу Олгеменизма. Третья книга Чиритизма называется «Правда Божественного Света».
ЧИРИТ  (чирита) – последователь Чиритизма, второй по массовости церкви Герметикона.

ШУРХАКЕН  – 12,7-мм пулемет, штатное вооружение цеппелей. Прицельная дальность – 1800 м. Темп стрельбы – до 600 выстрелов / мин.

ЭФФЕТА  – 86-, 100– и 120-мм пушка, штатное вооружение боевых цеппелей класса вижилан, импакто и доминатор. Дальность выстрела – до 5000 м.

ЯМАУДА  – люди, обладающие врожденным иммунитетом к воздействию Пустоты и Знаков Пустоты. Из ямауда выходят отличные цепари, однако они не способны смотреть сквозь Пустоту, то есть не могут быть астрологами.